# Вторая часть. АКТИВИСТ (1931-1936)

# Глава I. 14 Апреля 1931 ГОДА

Среди первых изгнанников, вернувшихся в Барселону, была и брюссельская группа: Дуррути, Аскасо, Либерто Кальехас, Хоакин Кортес и др. Гарсия Оливер, Аурелио Фернандес, Торрес Эскартин и остальные «Солидарные», бывшие в заключении или в ссылке, возвращались, наступая друг другу на пятки.

Сразу же, 15 апреля, всё ещё отдававшего эхом народного празднества 14 числа, Аскасо и Дуррути побеседовали с Рикардо Сансом, который лично пережил последние моменты низвержения монархического режима и те мгновения, когда была провозглашена Вторая Республика.

Скорее всего, Рикардо Санс под наплывом огромного энтузиазма рассказал новоприбывшим о подвиге членов НКТ, когда они, изгнав леррусиста272 Эмилиано Иглесиаса из Гражданского правительства, усадили на его кресло Луиса Компаниса. Этот «геройский поступок» не восхитил Дуррути и Аскасо. Наверняка они выразили сожаление по поводу противоречий между деятельностью активистов и позицией руководителeй НКТ — ведь в газете Solidaridad Obrera от 1 апреля ясно можно было прочитать обозначение оперативной линии НКТ: 

>«С политической проблемой покончено, а тем более — с революционной. Выборы, выборы и ещё раз выборы; именно таковой должна быть ориентация для разрешения всех проблем, держащих в напряжении жизнь страны.
>
>Нас нимало не удивила развязка этой театральной сценки в сфере политики. У нас не было ни тени сомнений в том, что революционный дух этих деятелей несколько поутихнет, как только им позволят поиграть в назначение членов муниципальных советов и депутатов (...). Из этого краха якобы революционных ценностей наших левых политиков НКТ должна извлечь надлежащие уроки для настоящего момента и не столь далёкого будущего».

Извлечь уроки из событий 14 апреля как политического процесса, в котором явно проявилась контрреволюция, никоим образом не могло означать, что Компаниса можно было считать бóльшим революционером, чем Иглесиасa. Напротив, оба при тех обстоятельствах были не чем иным, как эффективными инструментами на службе у контрреволюции. Позиция, занятая некоторыми членами НКТ, поддерживавшими каталонских активистов, выявляла только одно: наличие различных тенденций, всё ещё существующих в НКТ. Такое положение требовало срочного разъяснения исходя из основ фундаментального значения НКТ и той роли, которую она должна была сыграть перед лицом общественных и политических реалий страны, не допуская укрепления позиций контрреволюционного правительства с помощью этой профсоюзной организации. Принимая во внимание именно эти обстоятельства, Дуррути начинает новый — важный и решающий этап своей революционной деятельности. До тех пор и в силу особых причин его действия разворачивались в пределах одной группы, но теперь они будут иметь широкую и более мощную перспективу в рамках процесса революционного обострения борьбы со стороны рабочего класса и крестьянства.

Для поборников анархизма такая возможность была в своём роде исключительной. Республика зарождалась на фундаменте политического и экономического кризиса, тяжёлые и глубинные проблемы которого не могли быть разрешены поверхностно, изменяя только форму и не затронув само содержание. Ошибка пришедших к власти деятелей состоялa в их непризнании диалектики исторического процесса и в их уверенности, что посредством ряда демагогических деклараций они смогут взять под контроль колоссальный общественный процесс. Они глубоко и в корне ошибались. Неправильно определив пульс страны, сочли за основу народных настроений всего лишь форму таких волеизъявлений. Эти политики решили для себя следующее: если простой рабочий люд и крестьяне в течение всех предыдущих волнений выказывали грубость и жестокость, и после семи лет диктатуры явили пример «гражданственности и приняли без сопротивления смену правления, то это означает их полнейшее доверие к нам и отказ от прямых методов борьбы. Чтобы найти выход из создавшейся ситуации, необходимо всего лишь навести порядок, применяя жёсткие меры в отношении полудюжины анархистских агитаторов». Для Мигеля Мауры и Нисето Алькалá Саморы такая логика могла быть убедительной, так как в их понимании не существовало ни социальной проблематики, ни аграрной, ни крестьянской. Они не обладали ни социологическими, ни историческими знаниями, а были всего лишь адвокатами; оба считали, что выход — в том, чтобы привести в действие законы и маузеры Гражданской гвардии. Но парадоксальным в этой ситуации было то, что в состав этого правительства входили лидер рабочего движения — социалист, один историк-социалист и один историклиберал. С другой стороны, быть может, Марселино Доминго и располагал базовыми знаниями в области социологии, которые, вкупе с экономическим образованием Николау д’Олвера, могли бы пойти на пользу. Однако, повторяем, парадокс проявился в том, что все эти деятели добровольно признали правоту «логики» де Мауры и Алькалá Саморы.

Дуррути, Аскасо и Гарсия Оливер тотчас же поняли, что Республиканское правительство совершает огромную ошибку, и в силу их принадлежности к самой экстремистской тенденции анархистского движения, на уровне интуиции определили роль воинствующего анархизма: после cпадa спонтанного народного энтузиазма, отнюдь не поощряемого радикальными мерами правительства, и когда глубинные экономические и социальные проблемы не найдут решения, народ направит свой гнев против демагогов, вставших у власти. Таким образом, роль анархистов состояла в том, чтобы организовать это недовольство, помочь людям осознать бунтарские настроения и представить безнадёжному народу идеал борьбы. В таких условиях революция была возможной...

Эта радикальная позиция анархизма, в частности поддерживаемая «Солидарными», будет оценена левыми, даже марксистами, как революционный инфантилизм; и в рядах самой НКТ последователи такой позиции будут названы анархо-большевиками. Историческая диалектика сформулирует свой приговор.

Для того чтобы лучше понять причины настойчивости «Солидарных» и ФАИ в следовании революционной линии и, с другой стороны, показать сознательные или бессознательные ошибки, совершённые республиканским правительством, в быстром обзоре данных мы разъясним социально-экономическое положение Испании после падения монархии.Согласно статистической информации 1930 года, из 24 млн жителей 26% не могли читать и писать — другими словами, были полностью безграмотными. Женщины являлись наиболее уязвимой частью населения, как показывает цифра 32% безграмотности среди женщин, которые представляли в целом 1 109 800 работниц среди экономически активного населения. Но процент безграмотности среди мужчин также не являлся утешительным — он составлял 19,5%. Тем не менее положение женщин, если принимать во внимание все аспекты, было намного сложнее мужского. Также наибольшая цифра безграмотных наблюдалась в сельских областях, где их число достигало 70% населения — 6 млн сельскохозяйственных рабочих273.

Рассмотрим теперь характеристики первичного сектора экономики: деятельность, распределение земли и кто владел этой землёй. Но вначале мы должны предупредить, что из-за недостатка конкретных данных приводим средний показатель за период 1930– 1935 годов274. Именно этот факт позволит наиболее выделить то немногое, что удалось сделать Республике для разрешения проблем, унаследованных от монархии. Итак, исходная цифра — 11 млн экономически активного населения на фоне всеобщего населения в 27 млн жителей тех лет. Сектор экономически активного населения в сельском хозяйстве распределяется так: 2 млн 300 тыс. наёмных работников, другими словами — не имеющих ни пяди земли; 2 млн мелких землевладельцев, или испольщиков, и 1 млн зажиточных. Бросается в глаза процентное соотношение крестьянского пролетариата, равное числу рабочих, задействованных в сфере индустрии и горнодобывающей отрасли (2 млн 300 тыс. человек). Вывод первый: Испания всё ещё оставалась, в сущности, аграрной страной. Но этот факт не имел бы должного веса, если бы мы не заострили внимание на факте владения землёй, так как он разъясняет нам подлинное состояние дел в среде мелких собственников, испольщиков и «зажиточных».

«В настоящее время половина страны занята степными почвами с малой долей производительности; 10% этих земель полностью неплодородны. Дожди — редкое явление в 32 из 48 провинций; сухие (иссушенные) земли составляют 17 млн га, и на них едва собирают 9,3 центнера твёрдой пшеницы с 1 гектара; это равняется половине почв с орошаемым земледелием. 7 млн га засеваются нерегулярно, и из-за недостатка скота не происходит обновление обрабатываемой земли. В некоторых областях почва настолько неплодородная, что крестьяне вынуждены доставлять перегной издалека, поближе к реке. По некоторым оценкам, 40% земли не получают должной обработки. Лишь провинции в приграничных зонах с Атлантическим океаном и Португалией обладают достаточными водными ресурсами для скотоводства.

Таким образом, становится ясно, что наиболее остро встаёт вопрос орошения почв. Четыре основные речные системы на территории страны предоставляют достаточное количество водных ресурсов, чтобы оросить 3 или 4 млн га, но не хватает более чем половины сооружений для рационального использования воды. Примо де Ривера, с целью поднять сельское хозяйство и занять безработных и при этом не входя в конфликт с капиталистами, положил начало большому строительству в этой сфере; но распределение водных ресурсов — дело монополистских компаний или самих землевладельцев, которые продают воду крестьянам за недоступные для них цены. Земля остаётся неплодородной и приносит выгоду лишь спекулянтам, которые арендуют участки без права на использование столь ценной влаги. Крестьяне вынуждены приобретать так называемые billetes de agua («квитанции на воду») по ценам, которые им навязывают. Только в Валенсии земледельцам всё ещё удаётся работать в рамках старинных институтов по водоснабжению, и по пятницам Jueces de Agua («Распорядители водой») (из числа самих же крестьян) собираются во внутреннем дворике местных церквей, чтобы распределить воду среди жителей этого региона и выслушать претензии со стороны пользователей»275.

Рабасейр так описывает распределение земли: 

«В 1932–1933 годах Институт аграрной реформы провёл исследование в семи провинциях: Бадахос, Кáсeрес, Севилья, Сьюдад Реаль, Уэльва, Хаен и Толедо. (Кадис, земля огромных латифундий, не вошла в этот список.) Из 2 434 268 фермерских хозяйств 1 460 160 занимали менее одного гектара; 785 810 поместий размещались на площадях от 1 до 5 га; 98 794 — от 6 до 10 га; и 61 971 — на землях до 50 га. На неорошаемых почвах — 50 га — низкая цифра, тем более если принять во внимание, что из-за отсутствия современных орудий производства необходимо работать в режиме 3-летнего чередования растительных культур (многие крестьяне до сих пор используют римский плуг). Однакo если мы возьмёмся за подсчёт хозяйств с площадью менее 50 гектаров, то увидим, что они составляют девять десятых от общего числа усадьб в этих регионах. Только 19 400 сельских владений имеют площадь от 50 до 100 гектаров. Можно считать, что только эта двенадцатая доля сельских участков располагает достаточным количеством земли, чтобы удовлетворить потребности их хозяев. Остальные 7 508 поместий являются огромными латифундиями, среди них 55 занимают по 5 000 гектаров каждое. Площадь земли, занимаемая этими хозяйствами (каждое в отдельности — более чем 250 гектаров), в сумме составляет 6 500 000 гектар; однако общая площадь 2 426 000 угодий по 250 гектаров даже не доходит до 4 256 000 гектаров (...).

На северных территориях — Галиции и Астуриас — преобладают мелкие фермерские хозяйства с площадью менее 1 гектара (...). Значительная часть жителей этих земель вынуждены мигрировать, поскольку на юге достаточно пространства, чтобы принять тысячи и даже сотни тысяч переселенцев..., если на то будет согласие помещиков.

Частная собственность в сельскохозяйственном секторе распределена таким образом: 50 тыс. землевладельцев являются собственниками 50% земли; 700 тыс. зажиточных крестьян владеют 35%; 1 млн средних землевладельцев — хозяева 11%; 1 250 000 мелких крестьян — 2%; а 2 000 000 батраков, то есть 40% сельского населения, не имеют ничего»276.

Как же существовал этот аграрный мир? Мы ответим словами Эдуардa Ауноса, министра правительства диктатора Примо де Риверы: «Пока сельскохозяйственные рабочие живут в нищете, большинство из них не смогут участвовать в политике; такая бедность — основа касикизма»277.

Альтамира, замечательный историк в области испанской экономики, подчёркивает, что на территориях многих небольших долин скудное плодородие почвы вынудило крестьян до сих пор сохранять традиции сельского коммунизма, доказанного на практике и пустившего глубокие корни в народной психологии278. Коста придерживается мнения, что все невзгоды, переживаемые Испанией, зародились в несправедливом распределении богатства, в частности — земли279. Флорес Эстрада — великий экономист и реформатор начала ХIX века — пропагандировал идеи о том, что бóльшая часть рода человеческого не имеет возможности трудиться в силу того факта, что ряд индивидов единолично господствуют над землёй. «В провинциях, где имеется служба земельного кадастра, насчитывается 84% мелких производителей, зарабатывающих менее одной песеты в день», — пишет Рабасейр. С другой стороны, Гонсало де Репарас выражает сожаление по поводу нищеты в Андалузии: «От Картахены до Альмерии мы видим одну из самых ужасных трагедий в Европе. Сотни тысяч людей погибают медленной смертью»280.

Другие исследователи приводили факт невозможности строить жилые дома, разве что при повышении заработка; крестьяне живут прямо на полях, а иногда и в маленьких деревнях, находя кров в бараках, пещерах и норах доисторических времён. Другими словами, почти всё сельское население вынуждено жить в условиях, недостойных людей281.

Зарождение феодальных структур и их существование в сельскохозяйственной области благодаря монархическому строю находит то же самое выражение в промышленности. Карлос I после подавления роста буржуазии во времена Коммун Кастилии (1522) извлёк для себя урок: для поддержания монархического абсолютизма необходимо любыми средствами остановить развитие и укрепление буржуазии в промышленной и торговой сферах. Именно в ту эпоху зародился альянс между монархией, деревенской и военной олигархией. Как последствие такой политики, налицо — упадок и отсталость Испании. Вместо того чтобы позволить местной буржуазии развиваться и превратиться в сильный, образованный и просвещённый класс, Карлос I предпочитал закупать во Франции, Бельгии и других странах товары, необходимые для удовлетворения нужд заморских колоний и самой Испании. Политика такого направления рано или поздно должна была выразиться в недооценке ремесленного труда и увеличении вкуса к предметам вооружения, образованию в сфере духовных дисциплин и литературы. Научные и прикладные предметы не входили в учебные планы испанских университетов.

Политическая линия, начатая династией Габсбургов, былa строго поддержана Бурбонами, за исключением короткого периода правления Карлоса III.

Следуя намеченному с ХVI века маршруту, невозможно было прийти к иному результату в экономической и промышленной структуре Испании, кроме всем известного — к неравномерному и скачкообразному развитию промышленности в соответствии с капризами и интересами королей и их фаворитов; причём иностранным капиталам были предоставлены «эксклюзивные права» в сфере добычи полезных ископаемых, индустрии, производстве электроэнергии, железнодорожного транспорта или телефонной связи.

Предпочтение, отдаваемое иностранному капиталу, шло в ущерб местному; при этом его предпринимательские инициативы были заключены в жёсткий корсет государственной монополии.

Банк Испании организован таким образом, что вся прибыль страны остаётся в карманах лиц, стоящих на центральных постах. Крупные компании, банки, транспорт и промышленность используют государство в качестве инструмента для своих хищений. Государство — это заложник крупных предприятий, а сама нация — заложница государства. Атрофированная экономика и гипертрофированное государство — вот факторы, определяющие положение в стране. Государство поглощает третью часть национального дохода для своего бюджета; а 60% от этой суммы, другими словами — две девятых части всеобщего национального дохода, используется для содержания государственного репрессивного аппарата282.

Средние и малые предприятия находились под гнётом монополий и, кроме того, задыхались от непомерных таможенных налогов и транспортных тарифов (в прямом смысле — барьеров для любого рода развития). На этом фоне испанская экономика не имела возможности улучшить уровень жизни населения, особенно когда более половины его — аграрная отрасль или, другими словами, крестьянство — не входило в цепочку потребителей. Как следствие, «Испания катастрофически отстаёт по отношению к другим странам. Из 4 тыс. шахт по добыче свинца в эксплуатации находятся всего лишь 300, и используется только одна четвёртая часть потенциального водного ресурса. В Испании 5 000 или 6 000 млн тонн угля залегают под тонким слоем песка, однако в год добывается всего лишь от 6 до 9 млн. Но минеральные сокровища не остаются в стране. Из 2 млн 700 тыс. тонн добытой железной руды Англия закупает 1 млн, а другие страны — такое же количество тонн.

В общем, прибыль от добычи сырья достигает приблизительно 1 млрд в золотых песетах; промышленное производство — около 7 млрд, из которых 2 млрд приходятся на текстильную промышленность, между тем как производство в сельском хозяйстве составляет 9 млрд. Это означает, что половина национального производства лежит в аграрной сфере. Такая же пропорция наблюдается в области занятости: от 4 до 5 млн человек работают в промышленности и шахтах; а от 5 до 6 млн (3 млн — крестьяне собственники, и 2 млн — наёмные работники) в сельском хозяйстве»283.

Теперь встаёт логичный вопрос: какому сегменту населения противопоставлялись эти 11 млн рабочего люда (период 1931–1936 годов), потребляющих очень мало и живущих в бедности, как на селе, так и в городе? 10 000 землевладельцев — собственникам на селе; политической и финансовой олигархии; спекулянтам (торговым посредникам); крупным промышленникам, со своей свитой касиков; касте военных и духовенству; и другим паразитам, проводящим время в безделии, за счёт рент и монопольных прав.

Эти классы (надо заметить, весьма малочисленные) и простой народ разделяла огромная пропасть. Их не объединяла общая цель. Не существовало (несмотря на утверждение Алькалá Саморы) подлинного среднего класса, который мог бы смягчить контраст между меньшинством, заставляющим других голодать, и голодающим большинством. «Нечто среднее, — восклицал Мигель де Унамуно, — между кем? Испания никогда не знала, что такое буржуазия»284.

Внутри такой мозаики, претендующей на определение «социальные классы», находилась интеллигенция. Во главе шло духовенство, насчитывая приблизительно 100 тыс. человек, которые жили за свой счёт и составляли наиболее реакционный сегмент общества. На фоне этой клерикальной интеллигенции, вместе со своими начальниками и подчинёнными, выделялся преподавательский корпус. Начальники (мандаринат) были католиками до мозга костей, как их oхарактеризовал Менендес Пелайо. «Подчинённые» являлись выходцами из числа мелкой буржуазии в лице торговцев, фармацевтов и мелких производителей, которые, каким-то образом обладая «либеральными профессиями», входили в ряды левых сторонников Esquerra Catalana («Левых каталонцев») или левых республиканцев под началом Мануэля Асаньи. И, наконец, нужно добавить к этому списку студентов, надежду на будущее, но без ближайших точных целей; они могли в равной мере встать на сторону как социализма, так и фашизма, который уже проникал в страну с помощью своих первых теоретиков — Рамиро Ледесмы Рамоса, Эрнесто Хименеса Кабальеро и Онесимо Редондо, которые уже в феврале 1931 года публично высказали свою позицию в еженедельнике La Conquista del Estado («Завоевание государства»)285.

Таким образом, подводя итог нашему объёмному обзору, единственной группой населения, которая истинно наслаждалась жизнью, был 1 млн жителей страны: чиновники, священники, военные, интеллектуалы, крупные буржуа и землевладельцы. Остальные принадлежали к так называемой черни.

Когда Мигель Маура ведёт речь о защите «законных консервативных принципов», он имеет в виду поддержание описанной ситуации, этих феодальных структур, которые тормозили экономическое развитие страны. Поддерживать и защищать эту систему, как мы после увидим, при помощи маузеров Гражданской гвардии означало гарантию медленного угасания крестьянского люда, получавшего заработок (и только во время одной четвёртой части года) в размере от 1,50 до 3 песет за рабочий день «от заката до рассвета», то есть от 12 до 14 часов ежедневного труда.

Анархисты, с точки зрения революции, были готовы извлечь всю возможную пользу из этих противоречий капиталистического строя. Они не были мечтателями — напротив, обладали реальным видением положения, в котором находили достаточно аргументов для начала революции и направления её через либертарную коммунистическую программу, которая прекрасно вписывалась в главенствующие идеи рабочего и крестьянского класса.

Конечно, революция не могла совершиться в один миг. Необходимо было организовать процесс и подготовить сознание масс рабочих и крестьян относительно её необходимости. В подготовку революции, которая зарождалась естественным путём, входили такие факторы, как письменная пропаганда и чёткая картина будущего общества на основе либертарных коммунистических принципов. Надо было дать рабочим и крестьянам элементарные понятия экономического функционирования (хотя экономика исходила бы из других принципов и имела бы другие основополагающие элементы), трудовых коммун и всеобщую идею этого сообщества среди соседей, которое, хотя и автономное в своей внутренней работе, должно было поддерживать тесную связь с остальными сообществами в рамках активного федерализма или солидарного пакта. Но успешному распространению такого типа пропаганды мешала безграмотность. Поэтому в первую очередь необходимо было покончить с этой язвой общества. Дневные школы «рационалистской» ориентации для детей — то, что сегодня называется «антиавторитарной педагогикой», — и вечерние для взрослых, которые существовали в профсоюзах и либертарных атенеях (Ateneos Libertarios (клубах)), при максимальной поддержке были призваны выполнить эту задачу. Таким образом, профсоюзы НКТ и Либертарные атенеи, кроме того, что они играли роль организаций для осуществления борьбы, превратились бы в образовательные общественные центры для рабочих.

Анархисты — члены ФАИ, определив род своей революционной деятельности, сразу же столкнулись (как внутри НКТ так и вне её) с оппозиционерами, подвергавшими критике их намерения; одни называли анархистов «нетерпеливыми революционерами», а другие — марксисты или псевдомарксисты — обвиняли в «незнании исторических процессов», напоминая о невозможности перепрыгивать последовательные фазы и утверждая, «что революция в Испании должна носить политический, а не общественный характер, другими словами — быть буржуазно-демократической». К этому странному аргументу, приводимому марксистами, добавлялась единственная практическая ссылка — русская революция (что являлось опровержением самой идеи).

На это анархисты отвечали, что для осуществления политической, буржуазно-демократической революции буржуазия имела шансы на протяжении всей истории Испании; но, так как она не воспользовалась этими возможностями, сейчас наступала очередь пролетариата. Когда в какой-либо стране буржуазия не смогла прийти к власти политическим путём, вооружённый пролетариат не может, с исторической точки зрения, осуществить буржуазную демократическую революцию, а только социалистическую, более эффективную и глубокую по мере того, насколько сам пролетариат будет подготовлен к революционным действиям»286.

# Глава II. Накануне 1 мая: активные силы

Первое письмо Дуррути, посланное своей семье уже из Испании, датировано 6 мая 1931 года. Он пишет: «Извините меня, что не написал раньше, но было много работы. А кроме того, необходимо было посвятить время двум французским товарищам, приехавшим в Барселону с целью побольше узнать о нашем движении. По отношению к ним я был обязан вдвойне: как товарищ и как друг (здесь речь идёт о Луи Лекуане и Одеоне, оба — делегаты от Французской федерации анархистов).

1 мая мы организовали митинг, я тоже был одним из ораторов. Когда я сошёл с трибуны, со мной поздоровался один парень из Леона; он мне сказал, что скоро поедет туда. Я воспользовался этой оказией — упросил его навестить всех вас и рассказать вам o моей жизни здесь, в Барселоне, со всеми подробностями.

Что касается вашего приезда ко мне, то должен вас предупредить: ритм моей жизни сумасшедший, и это не позволяет мне уделить вам должное внимание. Было бы лучше повременить немного с визитом. В понедельник из Парижа приезжает Мими (Эмилианне), и как только мы устроимся, сообщим вам, когда можно приехать и провести несколько дней с нами»287.

Как мы увидим далее, смена политической формы правления, хотя и произошла так быстро, тотчас же создала новые проблемы, с которыми уже 15 апреля столкнулась НКТ. Одна из них — связанная с заключёнными. В таких местах, как Барселона, их освободили быстро, поскольку рабочие сами открыли двери тюрем. Тем не менее не так просто было добиться свободы для осуждённых на каторгу. Временное правительство предоставило амнистию для политических заключённых и лиц, принявших участие в социальных протестах;

то были члены политических партий или рабочие, заключённые в тюрьму по причинам преступлений в рамках общественных волнений. Для НКТ и ФАИ такое положение не было однозначным. Многим из членов этих организаций вынесли приговор по причине дискриминации со стороны военной диктатуры, и их действия были представлены как уголовные преступления: покушения на органы власти, установление взрывных устройств, перестрелка с полицией, покушения на предпринимателей, саботаж и т.д., и т.п. Какую же позицию займёт новое правительство по отношению к такого рода узникам? Будет ли к ним применена амнистия ввиду их принадлежности к категории арестованных из-за участия в протестах?

Судя по действиям нового правительства, вознамерившегося устроить проверки каждого судебного дела, многие анархисты должны были остаться в тюремных застенках. Газета Solidaridad Obrera уже приступила к разоблачениям планов в отношении заключённых, требуя их освобождения. Кроме того, она призывала правительство заняться крестьянским вопросом: «Нам неизвестны намерения временного правительства по этому сложнейшему вопросу, но мы уверены: если Республика хочет применить старые методы от монархии, проблема останется нерешённой, и наши товарищи — крестьяне — не смирятся с этим»288. Вопрос о заключённых являлся наиболее важным для НКТ и ФАИ, и в особенности для «Солидарных», находившихся на свободе, так как целый ряд товарищей из этой группы всё ещё пребывали в тюремных застенках: в Картахене (Аурелио Фернандес), в Бургосе (Гарсия Оливер), в Дуэсо (Рафаэль Торрес Эскартин и Саламеро; также Хулиана Лопес — в женской тюрьме). Дуррути и Аскасо энергично принялись за осуществление необходимых действий для немедленного освобождения вышеуказанных товарищей и многих, многих других. Но это не былo единственной задачей активистов. Также необходимо было провести полную реорганизацию НКТ в Каталонии и во всей Испании. Ежедневно проводились митинги и публичные конференции в зданиях профсоюзов или местах, снятых для этих целей. Вскоре Дуррути стал известным оратором и агитатором, и благодаря своему таланту был очень востребован; случалось, что в один день он должен был выступать на нескольких митингах и собраниях.

Луис Риера, друг Марии Аскасо, по приезде в Барселону приютил у себя Дуррути в доме на Пасахе Монталь, 12, в рабочем квартале Сант-Марти-де-Провенсал. Тот пробыл у Риеры до тех пор, пока семья Аскасо не нашла дом в Побле Ноу, улица Таулат, 117. Дом был зарегистрирован на имя Эмилии Абадиа — это свидетельствовало о том, что мать Аскасо уже находилась в Барселоне.

Однако ситуация было нелёгкой для всех. Ни семья Аскасо, ни сам Дуррути не смогли найти работу: «Пока что не могу поехать в Леон. Финансовое положение не из лучших (...). Кроме того, много работы в Барселоне, и к тому же политическая обстановка не совсем ясна, сейчас совсем нет времени»289.

И ещё одно письмо, от 11 мая. В нём Дуррути рассказывал, что Мими только что приехала из Парижа. Кроме того, он советовал родным не писать в ожидании его переезда на новое место («Строю планы жить в другом месте») и добавлял: 

>«Я сегодня начал работать, и, надеюсь, будет возможно жить хорошо в Барселоне (...) Политическая обстановка (здесь) немного сложная. Мы (НКТ) много работаем и питаем надежду на то, что наши усилия увенчаются успехом»290.

Различные намёки Дуррути в отношении политической обстановки объясняются причинами действий со стороны Esquerra Republicana de Catalunya (Левых республиканцев). Франческ Масиá за несколько часов до провозглашения Республики в Испании, сочтя обстоятельства благоприятными, провозгласил Каталонскую автономную республику, не ожидая, что Временное правительство официально созовёт на выборы и будет принята Конституция, посредством которой Каталония получила бы такое законное право. Позиция каталонцев рассердила правителей из Мадрида. Алькалá Самора прибыл в Барселону, с тем чтобы убедить «Деда» в необходимости подождать и не форсировать события. Но сложности для НКТ исходили не из упомянутого факта, а из политики, инициированной Левыми республиканцами: те во что бы то ни стало стремились пополнить свои ряды за счёт членов НКТ, преследуя цели присоединения этих активистов к политической борьбе Каталонии и одновременно — отказа от своих прежних анархосиндикалистских позиций. Линия на привлечение имела успех у целого ряда членов НКТ — выходцев из Каталонии, которые, в свою очередь, распространяли такого рода идеи внутри этой организации.

Кроме всего этого, министр труда — социалист Ларго Кабальеро — намеренно создавал привилегированные условия для Всеобщего союза трудящихся (его организации), нанося этим ущерб Национальной конфедерации трудящихся — своего соперника. Такая политика являлась копией социал-демократов в тех странах, где её поборники входили в состав правительств: улучшение положения рабочего класса посредством принятия законов в социальной сфере, что приводило не к классовой борьбе, а к классовому сотрудничеству. В Испании такая реформистская политика не представлялась возможной, потому что буржуазия не существовала как политический класс, промышленность была слабо развитой, a государство не обладало достаточно современными механизмами для применения такой политики реформ. Классовая борьба в Испании проходила в самой чистой форме. Тем не менее Ларго Кабальеро настаивал на своей линии и таким образом вынуждал НКТ принять радикальную стратегию. Всё это мы рассмотрим далее, а сейчас всего лишь ссылаемся на этот факт, как на информационную справку. Однако необходимо пояснить, что в рядах Социалистической рабочей партии не наблюдалось единства мнений, так как со времени подписания «Сан-Себастьянского пакта» среди её руководителей обострились ранее существовавшие хронические разногласия. Хулиан Бестейро, Трифóн Гомес и Андрес Саборит, наряду с другими деятелями, не поддерживали участия партии во Временном правительстве Второй Республики и рекомендовали ожидать выборов, чтобы лучше оценить свои силы. Возобладал оппортунизм Ларго Кабальеро и Индалесио Прието — они решили, что лучше «иметь синицу в руке, чем журавля в небе». Войдя в состав кабинета, они сказали себе, что таким образом будет удобнее укрепить саму партию, так как с прочной позиции власти возможно одержать победу на выборах.

В качестве исторической ссылки упомянем также o существовании Коммунистической партии, которая оказывала влияние в Каталонии через своего соперника — Bloc Obrer i Camperol («Блока рабочих и крестьян») под руководством Хоакина Маурина, стоявшего на позициях противостояния НКТ. Что касается Компартии, то она представляла из себя странную силу, искусственно поддерживаемую представителем Коминтерна Умберто Дросом: тот распоряжался не только финансовыми ресурсами, на которые издавалась газета Mundo Obrero, но и политическими лозунгами, служившими теоретической арматурой для испанских партийных кадров.

Политические партии центра, которые в других странах обладают социологическим содержанием, в Испании занимали другую позицию. Алехандро Леррус, прототип профессионального политика, возглавлял партию радикалов. В штаб входили его ученики, уже не один раз опередившие своего наставника в «искусстве публичного обмана». Так, например, действовал один политик по имени Диего Мартинес Баррио; будучи в юные годы анархистом, он впоследствии вместо пребывания в тюремных застенках вошёл во вкус парламентской деятельности. Что касается избирателей этой партии, то они представляли собой смесь ностальгиков по антиклерикализму первых лет леррусизма, включая также бюрократов или рантье, стремившихся выгодно вложить свои капиталы для извлечения наибольшей прибыли.

Левые, державшие линию соцпартии, состояли из Республиканской партии под началом Мануэля Асаньи. В её состав входила либеральная буржуазия интеллектуальной окраски, которая не была способна на нечто большее, чем спокойные разговоры в кафе, ожидая, когда пройдёт пищеварение. В таких беседах тонко обсуждались все проблемы рода человеческого и божественного творения, однако иногда отмечалось невежество в отношении как одной, так и другой темы.

И, наконец, нужно отметить радикалов-социалистов под руководством Марселино Доминго, плывших по течению, в котором не наблюдалось радикализма в социалистическом понимании этого слова.

Правые, объединившись под флагом де Мауры и Нисето Алькалá Саморы, не предпринимали ничего иного, кроме помещения своих капиталов за границей, при этом прекращая обработку своих земель в латифундиях.

Solidaridad Obrera постоянно информировала рабочий класс о проблемах, решение которых нельзя было откладывать на потом, так аргументируя свои призывы: «Нужно ковать железо, пока оно горячо». Рабочие со своей стороны обращались за решением многих насущных задач в профсоюзы НКТ. На собраниях и митингах этой организации, проходивших в вечерние часы в разных кварталах Барселоны, всегда было много народа. На всех публичных собраниях раздавались настойчивые призывы не доверяться новым властям, которые по своей природе не являлись революционерами и уж если и проводили какие-либо реформы, то на первом месте должeн был стоять рабочий класс.

Собрания многочисленных сторонников шли одно за другом, следуя необычайному ритму. Дискуссий было мало, но работали много: организовывались ответственные за пропаганду комиссии для реорганизации каталонских провинций. Новости из других областей Испании были полны оптимизма: НКТ возрождалась из пепла, всё ярче разгоралось пламя обновления. Среди активистов преобладала идея о том, что НКТ могла бы играть главную роль в политической и общественной жизни страны, так как её влияние превосходило авторитет ВСТ — эта профсоюзная организация адаптировалась к обстановке социальной передышки, на которую министры-социалисты уже ориентировали рабочих. Необходимо было опередить такую умеренную и реформистскую политику, привлечь членов из ВСТ, с тем чтобы вместе с НКТ разработать план действий, трудящихся и, начиная с «низов», потребовать проведения ответственной политики в соответствии с социальными и экономическими нуждами.

В субботу, 18 апреля, Региональный комитет НКТ в Каталонии организовал большой сбор активистов для определения планов общественных протестов на всей территории этой области, на основе которых можно было бы начать полную реорганизацию каталонского филиала.

На следующий день, в воскресенье, прошли десятки митингов рабочего люда не только в Барселоне, но и в других центральных городах каталонских провинций, и в ряде значительных населённых пунктов Каталонии. Основными темами этих митингов были: полное освобождение заключённых (так как объявленная амнистия носила гипотетический характер); требования рабочих и крестьян (немедленное увеличение заработной платы и улучшение условий труда, а также установление продолжительности рабочей недели в 40 часов с сохранением заработка); роспуск Гражданской гвардии; обновление армии и ликвидация государственной бюрократии; эффективная реформа образования с отделением церкви от государства; и множество других проблем, тесно связанных с вышеуказанными...

В то воскресное утро арендованные для собраний здания были переполнены собравшимися; их стены не могли вместить всех желающих услышать голос НКТ и ФАИ.

Театр «Пройексьонес» в парке Монтжуик был наводнён людьми, многие собирались на прилежащих улицах. Точно такая же обстановка наблюдалась в рабочем квартале Сантс, в Театре «Ромеа», в Грасии и в кинотеатре «Меридиана дель Клот», где впервые выступила Федерика Монтсени; также в Побле Ноу и театре «Триунфо».

Также на трибуне театра «Пройексьонес» собравшиеся впервые смогли услышать хриплый голос Дуррути. На том митинге он затронул много тем, а также сказал следующее: 

«Если бы мы были республиканцами, то утверждали бы: правительство неспособно признать, что сам народ обеспечил ему победу. Но мы — не республиканцы, а подлинные рабочие, и от их имени призываем правительство обратить внимание на то, что оно встало на опасный путь и если не изменит направление, то приведёт страну к гражданской войне. Республика, как политический строй, не интересует нас, и если мы приняли её, то лишь как точку отсчёта в процессе демократизации общества. Однако, конечно, при условии, что Республика гарантирует исполнение принципов, согласно которым свобода и социальная справедливость — не пустые слова. Если Республика забывает об этом и таким образом выражает презрение к требованиям пролетариата и крестьянства, тогда тот небольшой интерес, который рабочие проявляют к Республике, сойдёт на нет, потому что действия республиканского правительства не отвечают надеждам, возложенным на него рабочим классом 14 апреля...»291

На всех митингах обсуждались те же самые вопросы, и рабочие ясно выражали своё мнение: если правительство оперативно не претворит в жизнь план социальных и политических реформ, народ не падёт духом, напротив — найдёт свои пути для решения собственных проблем.

>«Мы — анархисты (говорили на другом митинге) — заявляем, что наша деятельность не была и никогда не будет зависеть от политики какого-либо правительства. Анархисты и синдикалисты НКТ, вместе с другими революционерами, должны поставить перед собой цель заставить с помощью давления уличных протестов политических деятелей Временного правительства исполнить свои обещания»292.

Этот первый контакт с народными массами стал для «Солидарных» решающим в развитии их революционного поведения. Франсиско Аскасо показал себя прекрасным собеседником, спокойным и энергичным лектором. Гарсия Оливер (только что вышедший на свободу из тюрьмы Бургоса) проявил свои способности в искусстве оратора — он обещал стать одним из самых ярких трибунов революции. Что касается Дуррути, тот, по рассказам одного из его слушателей, «импровизировал короткие предложения, больше напоминающие удары топора. С самого начала его выступления между ним и публикой устанавливалась связь, ни на мгновение не прерывающаяся на протяжении всей речи. Казалось, автор и толпа сливаются в одно целое. Его энергичный голос, внешний вид, поднятая или сжатая в кулаке рука для усиления эффекта сказанного, превращали Дуррути в сокрушительного оратора. Ко всем этим качествам нужно добавить его личную скромность. Он находился на трибуне только время, необходимое для выступления, и, закончив, тотчас же покидал её, исчезая в толпе участников. После окончания акта и уже за пределами зала продолжал обсуждение вместе с рабочими в группах, спонтанно создававшихся на улице или площади. Дуррути разговаривал с рабочими и вёл себя так, как будто бы знал лично каждого из них всю жизнь»293.

Вслед за этой неделей последовала другая, не менее значительная. НКТ хотела отметить 1 мая организацией крупной рабочей демонстрации. Имелись веские причины, по которым НКТ могла надеяться на полный успех этой манифестации: с одной стороны, необходимо было придать импульс испанскому пролетариату, а с другой — предупредить власти о том, что они не могут действовать как им вздумается, не принимая в расчёт интересы рабочего класса. Такого рода мероприятия имели огромное значение ввиду политических событий теx дней.

Так и случилось. Одно за другим последовали три особо значимых происшествия: Франческ Масиá, не ожидая решения центрального правительства, провозгласил Автономную республику Каталонии. Вопрос каталонского национализма разрешался посредством радикальной меры. По большому счёту, каталонский народ был доволен решением Масиá. С теоретической точки зрения, НКТ не должна была вмешиваться в вопрoс националистской политики, но с точки зрения тактики тот факт, что Каталония отделялась от центрального правительства, облегчал революционную задачу, так как, с одной стороны, ослаблял центральную власть, а с другой, если НКТ брала курс на постоянную подрывную деятельность, то она могла избежать укрепления зарождающегося каталонского государства.

Следующее событие относилось к национальной военной политике, планируемой Мануэлем Асаньей. Для него реформа испанской армии уже на протяжении нескольких лет являлась темой исследований. Так, он пришёл к выводу, что для наибольшей эффективности необходимо было перестроить армию так, чтобы её корпуса, разделения и капитанства по географическому принципу позволили бы модернизацию в специализации, при этом проводя значительное сокращение численности офицерских чинов. Таким образом был бы положен конец существующей диспропорции в испанских вооружённых силах, в которых насчитывалось почти одинаковое число офицеров и солдат. С точки зрения военной стратегии Асанья был прав, но его ошибка состояла в практическом осуществлении реформы, так как она с самого началa находила сопротивление со стороны коллег из правительственного кабинета, в частности Мигеля Мауры и Алькалá Саморы. Какой выход найдёт Мануэль Асанья для достижения своей цели, сохраняя при этом единство в правящих кругах? Как увидим далее, он прибегнет к политике полумер.

«Так как произошла смена формы правления, — говорил Асанья, — необходимо, чтобы офицеры и командующие дали присягу верности Республике. Но в силу того, что она, — аргументировал военный министр, — не желает заставлять принуждать к этому никого, кто бы не чувствовал истинной симпатии к этой форме правления, то получается вполне логичным, что те офицеры, не желающие подтвердить свою лояльность и принятие Республики, вышли бы из состава вооружённых сил. В качестве компенсации они получат пожизненную пенсию в размере их полной заработной платы». Эта вторая часть резолюции не решала ничего — напротив, в какойто мере противоречила намерению первой. Непосредственные результаты этой реформы оказались не такими, как ожидалось: офицеры-республиканцы воспользовались шансом уйти с армейской службы и заняться политикой: например, основать политические партии согласно своим взглядам. А те, кто, напротив, продолжал придерживаться монархических кредо (10 000 среди офицеров и главнокомандующих), отказались от клятвы верности республике, не захотели покинуть вооружённые силы и сразу же заложили основы партии под названием Acción Nacional («Национальное действие»), в состав которой вошли наиболее реакционные гражданские деятели Испании. Руководителем партии стал Анхель Эррера, директор католической газеты El Debate.

Членами Acción Nacional были лица, до тех пор входившие в состав политического управления монархии: крупные собственники, крупные промышленники, финансисты, аристократы и военные в отставке.

Мигель Маура, министр внутренних дел, стал героем третьего события, важного в те дни: он признал законность партии Acción Nacional. Таким образом, заручившись официальной поддержкой, эта партия начала кампанию-клевету против Республики и приказала своим сторонникам вывезти капиталы из Испании с целью парализовать промышленность, а также не обрабатывать земельные угодья. К этим реакционным мерам добавились публичные манифестации под лозунгами «Смерть Республике!» и «Да здравствует Иисус Правитель!». Демонстрации в Мадриде прошли мирно, но организованные в провинциях — с жертвами. Гражданская гвардия, в высшей степени монархического толка, атаковала выстрелами ответные демонстрации рабочих, и таким образом появились первые раненые и убитые. Республика стреляла в республиканцев и защищала монархические силы. «Единство любой ценой», подписанное в Сан-Себастьяне, приносило первые плоды.

Вот вкратце события, произошедшие накануне или в течение недели перед празднованием пролетариями 1 мая 1931 года — всего лишь пятнадцать дней после провозглашения Второй Республики.

К многочисленным заботам по теме организации и пропаганды, которым посвятили себя Дуррути и Аскасо, прибавилась работа в Барселоне с делегатами от международного анархистского движения для празднования 1 мая. Иностранные делегации были сформированы так: Августин Зухи — от Немецкой организации анархистов, Волин и Ида Метт — от русских анархистов-эмигрантов, Камило Бернери — от итальянских эмигрантов анархистов, Рудигер — от шведских анархо-синдикалистов, Де Йонг Альберто— от голландских коллег, Хем Дай — от бельгийских анархистов, и со стороны Французского союза анархистов — Луи Лекуан и Пьерре (Одеон).

В воскресенье, 27 апреля, в Профсоюзе строителей, расположенном на улице Меркадерс, 25, состоялось важное собрание для организации акта празднования 1 мая. Одной из задач было принять решение, под каким флагом выступать. Вопрос не был простой формальностью, так как в основе лежало теоретическое зерно, зародившееся в полемике 1919 года между членами анархистскиx групп «Красное знамя» и «Чёрное знамя». Первые, хотя и принадлежали к рядам анархистов (именно в их газете была впервые опубликована идея основать Коммунистическую организацию анархистов Иберии), делали упор на тему рабочих профсоюзов; вторые, более радикальные, среди которых был и Гарсия Оливер, являлись анархистами- «принципистами» и стояли в стороне (в те времена) от чисто профсоюзных вопросов. Между двумя группами завязалась оживлённая дискуссия, длившаяся практически до 1930 года. Мы уже писали о позиции на эту тему Аскасо и Дуррути, в феврале 1928- го, когда речь шла о профсоюзных кадрах в НКТ Франции. Но с провозглашением Республики и в силу перспектив стимулирования народного движения такая полемика теряла смысл. Тем не менее было необходимо зарегистрировать обоюдное согласие. И именно Гарсия Оливер предложил компромиссное решение, объединив два флага в один — красно-чёрный. Впервые в истории красно-чёрный флаг возглавит демонстрацию НКТ-ФАИ294.

# Глава III. 1 мая 1931 года

14 апреля и 1 мая — очень близкие между собой две символические даты; первая выделялась в силу её политического характера, а вторая принадлежала к истории борьбы рабочего класса. Другими словами, 1 мая 1931 года должно было быть для испанского пролетариата подобием 14 апреля, моментом для вдумчивого анализа. В сравнении обоих дат ставилась на кон судьба Второй Республики.

Мадрид стал центром событий 14 апреля, а Барселона — 1 мая. В Мадриде, ВСТ и соцпартия организовали рабочую демонстрацию. Её возглавили три министра — члены соцпартии. Таким образом, манифестация носила почти официальный характер. Небольшая группа коммунистов, действовавшая в Мадриде, преследуя пропагандистские цели, присоединилась к маршу. Заняв стратегические позиции, коммунисты развернули свои транспаранты, которые сфотографировал один из партийных агентов. Снимки тотчас же были переданы за границу и опубликованы в газете La Correspondencia Comunista как доказательство влияния компартии на испанский рабочий класс295. За исключением этого комичного происшествия, манифестация ничем не отличалась от дня народного гулянья.

В Барселоне события приняли другой оборот; каким-то образом они напомнили о трагическом дне 1886 года в США, так как рабочий класс, требовавший защиты своих жизненных прав, вновь подвергся нападениям.

Мы уже говорили, что НКТ была заинтересована в том, чтобы демонстрация 1 мая прошла как массовое волеизъявление рабочего класса. Были организованы митинги, но стены зданий не представляли из себя панорамного зрелища, как в других странах, где на огромных афишах народ призывали к участию в шествии или митинге.

Луи Лекуан, обеспокоенный, сетовал на слабую организацию НКТ, которая не уделила должного внимания тому, что он называл «рекламой». В самом деле, НКТ всегда располагала весьма скудными финансами, и, может быть, по этой причине её колоссальная сила заключалась именно в недостатке этих средств. Если бы организация имела средства, возможно, перед ней встала бы дилемма «совершенства и прекрасно организованного профсоюзного аппарата». Лекуан написал в этой связи:

«Когда провозгласили Республику, я посетил друзей в Барселоне: Дуррути, Аскасо и Ховера. Накануне 1 мая коммунисты объявили о проведении митинга, о котором ярко вещали огромные транспаранты на стенах домов. Что касается ФАИ и НКТ — ничего подобного. Может быть, эти организации не используют шанс выступлений на этом празднестве? Я был обеспокоен и сказал об этом Дуррути; но он мне доверительно ответил:

— Напротив, НКТ и ФАИ не намерены замалчивать предстоящий пролетарский праздник. Мы организовали назавтра огромную демонстрацию приблизительно для 100 тыс. человек. 

— А как же пропаганда?   

— Для этого вполне достаточно нескольких строк в Solidaridad Obrera.”

Несмотря на его уверенный тон, я предупредил их об опасности со стороны сталинистов. Но они рассмеялись в ответ, говоря, что эта опасность существует лишь у меня в голове.

На этот раз, — пишет в заключении Лекуан, — победила уверенность “трёх мушкетёров”, так как на самом деле на демонстрацию вышли более 100 тыс. человек»296.

Ввиду скорбного характера того праздничного дня Tierra y Libertad опубликовала на первой странице широкий материал на пяти колонках текста и с таким заголовком: 

>«ТРАГИЧНОЕ ПЕРВОЕ МАЯ». «ДЕМОНСТРАЦИЯ ФАИ И НКТ ПОДВЕРГЛАСЬ НАПАДЕНИЮ ПРАВООХРАНИТЕЛЬНЫХ ОРГАНОВ».

«Перед лицом фактов, произошедших утром в пятницу 1 мая, мы не можем не исполнить свой долг — полностью и правдиво информировать читателей, с тем чтобы ответственные за трусливое нападение на участников манифестации на площади Республики понесли наказание.

Мы позаботимся о том, чтобы ясно изложить наши впечатления и идеи, осветить всё чётко и беспристрастно. Мы не должны допустить, чтобы вслед за таким жестоким произволом, преследуя грубые политические цели, нам предъявили обвинения.

Митинг. Переполненный Дворец искусств, тысячи участников, желающие услышать ораторов, скопились на тротуарах. В связи с этим приняли решение установить дополнительную трибуну на грузовике в Зале Галан, для того чтобы товарищи после произнесения речей внутри здания смогли повторить их в указанном месте297.

Все обращения к народу были полны энтузиазма, колоссальной энергии и спокойствия духа. Слово взяли товарищи Кастильо, Бильбао, Мартинес, Кортéс, Лекуан, Парера и один португалецэмигрант — от имени его соратников в изгнании. Председательствовал товарищ Санмартин».

Ниже, согласно прессе тех дней, приведены тезисы выступлений:

«Необходимо осуществить экспроприацию предприятий, закрытых буржуазией. Рабочие смогут наладить производство».

«Нельзя забывать об интеллектуальном образовании молодёжи. Нужно запретить государственный контроль образования, потому что государство всегда занимается подготовкой солдат и рабов».

«Нынешний министр Альборнос, будучи в оппозиции, говорил, что Республика 1873 года потерпела поражение из-за недостатка дерзости и потому, что не казнила крупных землевладельцев. На сегодняшний день мы вынуждены признать: сегодняшняя политика не соответствует этой концепции».

«Как только народ перестаёт действовать как настоящий революционер, чтобы принять участие в общественной деятельности путём всеобщих выборов, любое новое завоевание становится невозможным. Мы не можем ожидать, что Конституционные Кортесы разрешат социальные проблемы. “Представители народа” не обладают никакой созидательной властью; их роль всегда полна демагогии».

«Не существует иной революции, чем та, совершённая рабочим классом. А рабочий класс вместе с НКТ может и способен претворить в жизнь глубокую социальную революцию».

«Не только рабочий класс Испании нуждается в неотложной революции; она послужит примером рабочим всего мира, находящимся под игом капитализма, реакции и фашистских диктатур...»

«НКТ должна составить программу практических и конкретных действий». 

«Мы переживаем моменты, когда не нужно читать исторические книги в свободное время, напротив — необходимо созидать иную историю». 

«Рабочие и крестьяне! Наш долг ещё и ещё раз — выступать с энергичными протестами, независимо от парламента; вперёд — к достижению наших целей»298. 

На огромной людской ассамблее единогласно проголосовали за следующие директивы и одновременно поручили комиссии, возглавляющей демонстрацию, вручить принятые директивы правительству Каталонии: 

>«Роспуск полиции и Гражданской гвардии. Защита народа должна быть доверена самому народу. 
>
>Экспроприация крупных латифундий и собственности без возмещения убытков, их немедленная передача в руки крестьян для коллективного пользования. 
>
>Немедленная экспроприация фабрик и предприятий, закрытых капиталистами, как мера бойкота против Республики. 
>
>Экспроприация без каких-либо компенсаций иностранных предприятий, эксплуатирующих нашу страну: они занимаются добычей полезных ископаемых; контролируют телефоннyю связь, железные дороги и т.д.; и их немедленная передача в руки рабочих для коллективного использования. 
>
>Роспуск армии и немедленный выход из Марокко»299.

Когда Комиссия, председатель манифестации, покинула Дворец искусств, было невозможно пройти по некоторым улицам. Рабочие — женщины и мужчины — запрудили Пасео дель Триунфо и прилежащие улицы. В толпе выделялись красно-чёрные, красные, республиканские и чёрные знамёна. На огромных белых транспарантах можно было прочесть: «Требуем роспуска Гражданской гвардии»; «Долой эксплуатацию человека человеком»; «Фабрики — рабочим, земля — крестьянам»300.

Tierra y Libertad продолжает: 

«Манифестация. Сразу же в зале Галан организовали манифестацию, вo главе которой — три грузовика, на них — молодёжь с красночёрными и чёрными флагами. 

Вдруг демонстрация выросла в огромную, подавляющую всё толпу, на глаз в ней можно было определить 150 тыс. участников (Барселона насчитывала в то время 1 млн жителей). Шествие в направлении к Триумфальной арке прошло в строгом порядке: через Ронда Сан Педро, Площадь Каталонии, Рамблас и улицу Фернандо.

Через некоторое время после половины первого голова шествия подошла к площади Республики. На неё въехали три грузовика и остановились на расстоянии десяти метров от ворот Женералитaт; Комиссия вышла, чтобы вручить властям официальные резолюции митинга. Ворота здания были закрыты; иx открыли, чтобы впустить товарищей из комиссии. В те моменты у ворот стояла группа “Мосос де Эскуадра”301, но мы не увидели ни одного агента-провокатора, несмотря на намеренные заявления властей и буржуазной прессы всей оттенков.

Когда комиссия зашла в здание, за ней последовал товарищ Луи Лекуан несущий красно-чёрное знамя Женералитaт. Согласно традиции, все комиссии идут в сопровождении своих флагов, чтобы таким образом дать знать о своей миссии.

Первый удар нанесли грубые “мосос де эскуадра” — злосчастная Гражданская гвардия Каталонии. В тот момент, когда несший знамя, следуя за остальными делегатами, намеревался войти в Женералитaт, несколько приспешников в коротких куртках и альпаргатах302 набросились на знамя и попытались отнять его у Лекуана. Это им не удалось, так как наш товарищ смог достойно защитить свою ношу. В стычке полицейские сломали шест флага, но он всё же остался в руках у Лекуана. Факт, рассказанный нами, никто не сможет опровергнуть, так как сотни манифестантов, несмотря на утверждения авторов недостойного нападения и все официальные сообщения, могут это подтвердить. То, что видели мы, не видели ни Масиá, ни губернатор Компанис, потому что там их не было, а мы, напротив, находились на месте событий и вынесли оскорбления от “мосос де эскуадра”, а затем и вооружённую агрессию».

«Выстрелы. Прежде чем продолжить рассказ о событиях, мы должны внести уточнения в слова товарищей делегатов. Во время инцидента с флагом oни уже зашли в здание Женералитaт и поэтому не смогли увидеть то, что происходило вне его. Перед этим делегаты удостоверились, что у входа не было провокаторов; а только лишь “мосос де эскуадра”.

Но вернёмся к происшествию. Почти одновременно с нападением “мосос де эскуадра” на наше знамя из двери Женералитaт послышался выстрел. Мы не можем утверждать, кто был его автором: полицейские или кто-либо прятавшийся за их спинами. Но в чём мы уверены — так это в том, что выстрел был произведён из здания Женералитaт.

Наше оцепенение было бóльшим, чем страх тяжёлых последствий. “Мосос де эскуадра”, нападавшие в тот момент на Лекуана, услышав выстрел, поспешили укрыться в Женералитaт, двери за ними закрылись, в то время как знамя победоносно развевалось на ветру. Подводя итоги: если первый выстрел не исходил от каталонской полиции, то та наверняка могла знать, кто его сделал, так как выстрел был произведён из оружия, принадлежащего группе, стоявшей у входа в здание и далее, — вплоть до самой его глубины.

Выстрел из Женералитaт, казалось, послужил своего рода сигналом; Выстрел из Женералитaт, казалось, послужил своего рода сигналом;

Замешательство в тот момент было полнейшим. Люди в панике начали разбегаться во всех направлениях, в то время как горстка смельчаков готовилась к отражению агрессии.

Дуррути, стоявший на грузовике, своей реакцией помог избежать катастрофы. Громким, громовым голосом он призвал бежавших в панике остановиться и успокоиться, чтобы избежать последствий толкотни, которая могла бы причинить больше вреда, чем пули. Он также остановил инстинктивные действия товарищей, имевших при себе оружие, требуя сохранять спокойствие. Как бы то ни было, паника оказалась под контролем, и удалось избежать распространения волнения на полицейских; таким образом, порядок был восстановлен»303.

Мы продолжаем цитировать тексты Tierra y Libertad: 

«После возврата к нормальной обстановке площадь вновь наполнилась народом. Но не прошло и пяти минут, как опять послышались выстрелы из соседних переулков, рядом со зданием Женералитaт. Прежде, чем люди смогли покинуть площадь, чтобы укрыться в безопасном месте, послышался грохот карабинов.

Одетые в шлемы стреляют. Это были злосчастные гвардейцы из полицейского участка Регомир. Расположившись на углах здания Муниципалитета, они готовились к расстрелу толпы, но решительность и храбрость наших товарищей предотвратили трагедию: они бросились к переулкам, откуда гвардейцы расстреливали безоружных манифестантов, и заставили их отступить; занимая угловые позиции, они сдержали напор нападавших, воспрепятствовав занятию площади.

Из других переулков также слышались выстрелы. Кто-то на площади, забравшись на верхний этаж дома, стрелял из длинноствольного оружия в манифестантов. На улице Сан-Северо видели молодых, элегантно одетых парней с пистолетами, которые скрылись затем в переулках, примыкающих к зданию Женералитaт. На улице Обиспо также произошли похожие столкновения.

Если агенты-провокаторы принадлежали к бывшим “либреньос”304, то, без сомнения, участвовали члены других организаций. Власти обязаны уточнить это и наказать виновных.

Стрельба продолжается. Выстрелов становилось всё больше, товарищи заняли позиции на углах площади, и уже несколько было ранено. Паника во всём квартале была огромной. Двери домов закрылись, и грохот выстрелов сопровождался тревожными криками.

Столкновение продлилось около 45 минут. Когда оно стало более походить на настоящее сражение, группа товарищей, укрывшихся на улицах, выходящих на площадь Республики, направилась к артиллерийской казарме на улице Комерсио, чтобы позвать солдат на помощь и избежать гибели людей, остававшихся на площади, после того как у них закончатся патроны.

Здесь мы опять сделаем отступление. Провокация, несмотря на все официальные и официозные сообщения, не исходила из рядов коммунистов. Быть может, в ней были замешаны бывшие «либреньос», но не оставляет сомнений, что если один из них и явился инициатором происшествий, то наверняка он действовал под защитой Женералитета. Кроме того, вмешательство злополучных стрелков в шлемах не было случайностью. В первую очередь провокаторы не скрывались в стенах Муниципалитета, поскольку, если бы это было так, они спокойно расстреляли бы людей из окон, выходящих на площадь Республики. Это была затея полицейского участка Регомир. И на то имелись конкретные инструкции. Получили ли они приказы от губернатора Компаниса или лейтенанта Кабесаса, который утверждает, что обратился в участок за помощью, — нас это не интересует. Факт в том, что обратились к Гвардии безопасности с целью трусливо атаковать и убивать народ. Что та и сделала, выполняя полученные распоряжения — атаковать беззащитных.

Братья-солдаты. Мы не знаем точно, отдал ли генерал-капитан приказ войскам выйти на площадь Республики, чтобы покончить со столкновением. Мы в этом не сомневаемся. И ещё меньше мы сомневаемся в тoм, что солдатики, наши братья-солдаты, во главе с их офицерами, не раздумывая ни минуты, бросились искать свои ружья, чтобы встать на защиту терпящих агрессию демонстрантов, когда наши товарищи позвали их на помощь.

Братья-солдаты, дети народа, как и мы, великодушные и храбрые, как неизвестные герои, пришли на помощь, сопровождаемые оглушительными аплодисментами и восклицаниями в знак благодарности. Они радостно улыбались, сознавая, что принесли пользу своим братьям и помогли им сохранить жизнь.

Один пехотный отряд под командованием офицера (капитана Миранды) спешно прибыл, чтобы противостоять гвардейцам, атаковавшим народ. За ним на площадь прибыли другие отряды, оцепили её — и воцарилось спокойствие. За сумятицей выстрелов последовал шум аплодисментов и благодарных возгласов.

Наши братья-солдаты заслуживают нашей самой искренней благодарности и самых тёплых объятий. Они — вооружённый народ, готовый прийти на помощь, чтобы избежать преступлений, а не совершать их. Они, наши братья-солдаты, не стали профессиональными военными. Их оружие не будет направлено на отца и братьев, на народ... Да здравствуют наши братья-солдаты!

Казаки в треуголках. Когда спасительная пехота заняла позиции на площади Революции, на неё галопом ворвался конный отряд Гражданской гвардии. Без сомнения, они прибыли, исполняя чей-то приказ. И мы все знаем, что Гражданская гвардия заряжает ружья и стреляет, но не защищает граждан от агрессоров. Мы желаем знать, кто послал её. Тот факт, что ей отдали приказ явиться на площадь, имеет огромное значение. Они намеревались взять на абордаж тех, кто защищал свою жизнь и честь.

Гражданскую гвардию встретили таким оглушающим свистом, какого мы не слышали никогда. По прибытии на место гвардейцы в присущей им манере обнажили свои сабли, готовясь атаковать народ, выражающий недовольство их присутствием.

Но командир пехоты, начальник наших братьев-солдат, сам солдат и тоже наш брат, отдал какой-то приказ командиру “треуголок”. Приказ не был выполнен, потому что мы тотчас же увидели, что солдаты зарядили ружья. Это убедило гвардейцев, что лучше всего будет отступить (...).

Без страха перед выстрелами народ снова заполнил площадь. Вновь показались развeвающиеся знамёна и послышались радостные возгласы.

Трагедия закончилась. Итог был печальным: многие товарищи ранены, один гвардеец убит и ещё два ранены (...) Тело погибшего гвардейца было прошито многочисленными пулями. Согласно официальным сообщениям, которые мы категорично опровергаем, “его добили мятежники”. Ложь! Низкая и подлая ложь! Ложь мошенников! Гвардеец пал жертвой перестрелки, и его тело не было подобрано его товарищами. Таким образом, отскакивающие и шальные пули попадали в него. Невозможно было пройти по улице под градом пуль, чтобы добить гвардейца. Официальные сообщения лгут самым трусливым и недостойным образом! На площади Республики собрались не убийцы! Настоящие убийцы прятались за углами; это они совершили нападение, и среди нас было бы намного больше жертв, если бы за нас не вступились братья-солдаты.

Мы покинули площадь Республики. Попозже прибыл Масиá и с балкона Женералитaт заявил, что сожалеет о столкновении. Наше сожаление о событиях намного глубже, потому что именно мы оказались в ряду жертв. Эмоциональные слова соболезнования не могут возместить потери — для этого нужны строгие факты. Мы просим о справедливости. Мы требуем её. И в первую очередь — остановить подлые обвинения, после того как было совершено нападение.

На что способен фанатизм. Для оправдания недостойного поведения каталонской полиции и “пистолерос” с короткоствольным и длинноствольным оружием прибегли к версии о попытке атаки на Дворец Женералитaт. Только безумие фанатиков может вообразить такой неслыханный вздор.

И для внесения большей ясности нужно сказать, что эта тупая басня была придумана молодыми масианистами305 ; они решили, что если изложенные факты имели место на площади перед Женералитетом, то они могут нанести вред каталонским стремлениям к независимости. Таким образом, они хотели перестраховаться, выдумывая объяснение задолго до предъявления самого обвинения. Мы не обвиняем коллег Масиá в агрессии, его самого мы также пока не объявляем прямым или косвенным ответственным. Мы всего лишь ограничиваемся утверждением, что первый выстрел был сделан из здания Женералитaт. Уточните, кто был заинтересован в таких действиях, и не сочиняйте смешных басен.

Образец. События этой пятницы немедленно разожгли все фанатические яростные нападки на нас, анархистов и синдикалистов, и, как и следовало ожидать, против всех сторонников экстремальной социальной линии. Так, во время прохождения малочисленной манифестации коммунистов по площади Каталонии Гражданская гвардия открыла огонь с целью разогнать участников. Прохожие — средний класс Каталонии, — думая, что речь идёт о демонстрантах с площади Республики, аплодисментами приветствовали действия гвардейцев, стреляющих в народ; коммунисты, хотя мы и не придерживаемся их взглядов — это тоже народ, — и кроме того, эти же прохожие имели намерения совершить самосуд над двумя задержанными.

Позорный поступок — награждать аплодисментами нападающих на народ. Этот поступок уже сам по себе отвратителен; попытка линчевать беззащитных людей — это трусость, удел негодяев, бесполых или кастратов.

Такое поведение политических элементов, провозглашающих свою заботу о народе, который трудится и страдает, не найдёт отклик в наших сердцах. Напротив, такая позиция приведёт к радикальному отдалению, последствия которого, хотя и нежелательные, не входили в наши планы»306.

# Глава IV. Группа «Мы» перед НКТ и Республикой

Вечером того дня, наполненного драматическими происшествиями, описанными в предыдущей главе, НКТ и ФАИ созвали своих членов на собрания с целью определить позиции организаций ввиду политики ограничений, которую наверняка намереваются проводить новые каталонские правители против НКТ, и в особенности анархистов из ФАИ.

На этих заседаниях, в частности, НКТ проанализировала беспокойство Масиá, оказавшегося в трудном положении из-за действий его собственной армии. Он опасался не найти общий язык с рабочими НКТ — ведь он ожидал поддержки Статусa автономии Каталонии на референдуме, планируемом в скором будущем. Его речь и официальные заявления после известных событий выказывали волнение. Ввиду такого положения среди ряда членов организации царило мнение, что необходимо предоставить правительству так называемую «социальную передышку», своего рода шанс, и не провоцировать трудности в его новоиспечённом правлении. Другими словами, они призывали к соглашению между НКТ и каталонскими политиками. Вполне логично, что такое предложение исходило от «умеренных» в конфедеральной организации. В оппозиции этим товарищам находились те, кто указывал — кроме вышеупомянутого интереса Масиá — на страх, испытываемый политиками и самим генералом-капитаном Лопесом Очоа вследствие поведения войск, готовых противостоять Гражданской гвардии и встать на сторону народа. «В таких условиях, — говорили они, — любой пример добрых намерений может быть истолкован как слабость самой НКТ и неприятие той позиции, на которые встали анархистские группы, выступившие против правоохранительных структур». Говоря иначе, такой шаг мог бы быть понят как раздор между НКТ и ФАИ — нечто вроде «зеленого света» для политиков в их репрессиях против анархистов.

Кроме того, существовала глубинная проблема: соглашение требовало компромиссов, a сам компромисс мог бы превратить НКТ в Каталонии в придаток будущего правительства Женералитaт, что означало бы изъятие из НКТ анархо-синдикалистской сущности. На том собрании участники отметили существование двух тенденций, сторонники которых рассматривали политический момент в Республике и Каталонии с диаметрально противоположных точек зрения. Так как проблемы имели существенный, а не формальный характер, все почувствовали, что внутренняя дискуссия в НКТ будет трудной и даже может привести к расколу в организации. Такое разделение — если оно имело бы место в те моменты реорганизации — создало бы серьёзное препятствие, которое могло сильно повлиять на возрождение НКТ и также помешать обозначить чёткую линию перед лицом явных намерений нового министра труда — Франсиско Ларго Кабальеро. В его цели входила борьба с НКТ с позиций правительства через принятие декретов-законов, таких как урегулирование забастовки посредством заблаговременного уведомления сроком в восемь дней и разрешения конфликта через Смешанные трибуналы (рабочие, хозяева предприятий и Трудовая инспекция), с целью урегулирования разногласий (труд-капитал) — как средство предупреждения забастовок. Ввиду указанных законов и очевидных целей социалистического реформизма НКТ не могла отступать, потому что если бы она действовала таким образом, то изменила бы самой сущности анархо-синдикализма и приняла профсоюзную интеграцию в рамках государства. Чтобы защититься перед лицом новой политики, НКТ нужно было обозначить конкретную позицию — логичную и решительную. Активисты серьезно относились к трудностям момента — ведь над ними, наподобие дамоклова меча, нависла угроза раскола в рядах организации. Существующая панорама, кроме того, означала хрупкость единства в НКТ. Участники собрания, стараясь отдалить опасность разделения, предприняли всевозможные попытки гармонизировать различные концепции. Наконец было принято решение срочно созвать съезд НКТ, который бы определил новую стратегию согласно политическим условиям в рамках провозглашения Республики.

В то время как НКТ извлекала уроки из дня празднования 1 мая, анархистские группы, созванные Местной федерацией групп Барселоны, заседали с теми же целями. На этой встрече, собравшей более чем тридцать группировок, присутствовали новые для «Солидарных» лица. За годы подполья во время диктатуры выросли многие активисты: одни — в профсоюзах, другие — в читальных клубах и культурных центрах для рабочих. Восстановление НКТ в 1930 году и внутренние дебаты послужили призывом к борьбе для тех, кто находился в изоляции; для других такие меры означали сплочение рядов — именно для тех, кто участвовал в процессе реорганизации НКТ. Как результат такого контакта возникала новая ФАИ — более молодая и динамичная, а также обладающая более глубоким теоретическим багажом, чем тот, которым она располагала в годы конспирации.

Когда на собрании ФАИ группировки, как водится, представляли сами себя, «Солидарные» неожиданно получили «небольшой сюрприз». «Одна из новосозданных группировок выбрала название “Солидарные”. Прежняя группировка, носившая такое же имя, не сделала никакого замечания на эту тему, так как для них не существовал патент на собственность и само имя не меняло сущности»307.

Большинство собравшихся пришли к следующему выводу: если ФАИ уступала перед лицом шантажа со стороны власть имущих каталонских политиков (так как наличие провокации ни для кого не представляло сомнения), умеренная фракция НКТ смогла бы навязать ФАИ своё намерение исключить из профсоюзной организации анархистское влияние — и тогда анархисты оказались бы изолированными от рабочей массы. Такого рода факт повёл бы за собой интеграцию НКТ в общественное законодательство, предложенную министром труда Ларго Кабальеро, то есть, другими словами, вход её в структуру официоза, и вместе с этим социальная революция отодвигалась до «греческих календ». В силу целого ряда причин, отмечалось на собрании, особенно со стороны энергичных экс- «Солидарных» (переименовавших себя в группу «Мы»), Ларго Кабальеро не сможет избежать обострения классовой борьбы, потому что решения, которые он предлагает, не способны воплотить в жизнь ни он, ни само государство, и это происходит благодаря анахроническому характеру буржуазии и промышленной отсталости Испании. Но если социалистический реформизм не имел шансов на успех, то авторитарная власть республиканского государства, конечно же, имела такие шансы, в случае если ей предоставлялось необходимое время. Таким образом, опыт правления тирана Примо де Риверы являлся поучительным: революция, с организационной точки зрения, отодвигалась назад. Принимая во внимания эти условия, — говорили на заседании, — важным является не допустить укрепления республиканского государства, и для этого нужно поддерживать постоянную предреволюционную обстановку, по словам группы «Мы» — так называемую «революционную гимнастику». На собрании подчёркивалось: НКТ должна играть в этом процессе роль революционного авангарда, наиболее продвинутого в политической и социальной борьбе. Рабочие и крестьяне, посредством непрекращающейся «революционной гимнастики», через практику придут к теории, и наоборот. В такого рода борьбе исчезает невозможное, «священные принципы» буржуазной идеологии остаются без авторитета и «табу» сокрушительно разрушаются. Таким образом, возможно будет приблизиться к обществу будущего, которое каждый рабочий будет принимать как ощутимую и доступную реальность, при условии овладения навыками каждодневной борьбы.

Такие выводы приводили анархистские группировки к идее не оставлять без внимания опасность раскола. Тем не менее перед лицом этой угрозы позиция ФАИ отличалась от той, которую заняли профсоюзные члены НКТ. В рядах ФАИ говорили: чтобы какаялибо организация могла сохранять последовательную стратегию, ей необходимо установить принципы в соответствии с её поведением. Если налицо внутренние силы, каждая из которых тянет в свою, диаметрально противоположную сторону, то они не только снижают эффективность организации, но и задерживают продвижение вперёд, превращая её в безвольное тело. Если нет другого выхода, для пользы революционного процесса надо принять раскол как должное, и он должен произойти с минимальными потерями308.

Национальный комитет, согласно просьбе НКТ, созвал III съезд на июнь 1931 года. ФАИ на это же самое число назначила Конференцию анархистов. И тo и другое мероприятие должны были пройти в Мадриде. Жизнь членов НКТ и ФАИ в течение двух месяцев подготовки стала настолько интенсивной, что они практически не выходили c собраний профсоюзов и групп. Что касается Дуррути, Аскасо, Гарсии Оливера и других активистов, то к их обычной деятельности прибавились дела, связанные с пропагандой на митингах и конференциях. Присутствия трёх друзей на любой трибуне было достаточно, чтобы обеспечить митингу успех. Когда этот факт стал известным, со всех областей Испании посыпались приглашения для выступлений, что стало причиной их постоянных поездок. И если ко всему этому добавить, что каждый из членов НКТ, несмотря на его влияние вне организации, должен был работать на фабрике для обеспечения своих собственных нужд и потребностей семьи, то можно будет понять, в каком напряжённом ритме они жили. Эмилианне Моран признаётся, что «не видела Дуррути по целым неделям, так как он после работы сразу же шёл на собрания»309.

В то время как НКТ с большим усердием и как можно успешнее пыталась разрешить внутренние разногласия и занималась подготовкой съезда на собраниях, Временное правительство строго следило за процессом своей легитимности. Вначале нужно было решить каталонский вопрос, который Масиá поставил на повестку дня, считая, что в политике наилучшей тактикой являлась атака. Неожиданно для всех Масиá объявил автономию Каталонии и установил правительство Женералитaт (Самоуправления). Мадрид, и в особенности Мигель Маура, не мог согласиться с такой попыткой нарушения политического централизма. С одной стороны, он принимал тот факт, что необходимо было прийти к согласию в отношении статуса автономии, но с другой — политики Мадрида хотели сделать этот шаг, исполняя все законные и конституционные нормы, а не принять его под «партизанским» давлением Франческа Масиá. Для этого понадобилось организовать миссию министров, и даже самого Алькалá Саморы, в Барселону с целью убедить Масиá действовать в соответствии с юридическими процедурами. Так как Масиá не поддавался уговорам, пришли к решению найти так называемый компромисс, с тем чтобы в 1932 году провести референдум в рамках установленных законов.

К действиям Масиá прибавились другие (хотя и совсем другой окраски) — со стороны ещё одного «партизана во Христе Спасителе» (со слов Мигеля Мауры). Речь шла о кардинале Испании, доне Педро Сегуре310. 1 мая кардинал опубликовал пасторское послание к духовенству и пастве архиепископства Толедо, где подчёркивал «трудное положение, в котором живёт страна». Обращение было довольно длинным, но нас более всего интересует его политическая составляющая в конце документа: испанским верующим напоминалось об их обязанностях ввиду приближающихся выборов в Учредительные Кортесы (Cortes Constituyentes), назначенные Временным правительством на июнь, которые должны были стать решающим шагом в конфигурации нарождающейся Республики. Пасторское послание буквально содержало следующее: 

>«Представляется срочным, чтобы в нынешних обстоятельствах католики, несмотря на их политические тенденции, являющиеся свободой выбора каждого, объединились эффективным и ответственным образом, чтобы избрать кандидатов в парламент, которые бы обеспечили полные гарантии защиты Церкви и общественного порядка»311.

Объявление войны новому правительству превратило кардинала Сегуру в подлинного лидера политической партии, призывающего к сопротивлению политическим мерам Республики, которые могли бы подвергнуть опасности «исторические фундаменты» нации. Его указания также предусматривали советы относительно экономического бойкота республиканскому кабинету, другими словами — рекомендации о вывозе капиталов за границу и т.д.

Основание партии «Национальное действие», легализованной Маурой, в сущности политической партии кардинала Сегуры, и её первые шаги на национальной арене спровоцировали народную реакцию — поджог 150 церквей и монастырей на всей территории Испании.

По словам Мауры события развивались так:

«На улице Алькалá, между Сибелес и площадью Независимости, напротив дворца Байлен собралась толпа, выкрикивая угрозы.

Напротив одного из домов c наглухо закрытыми дверями, неизвестно зачем расположился полицейский фургон. Несколько гвардейцев пехотной службы безопасности и кавалеристoв, не выказывая никакого намерения пустить в ход оружие, окружили демонстрантов, их целью было, тесня толпу, очистить улицу.

Я подошёл к командиру и спросил о причине волнений.

Оказалось, что утром какие-то монархически настроенные молодые люди на третьем этаже этого дома — по-видимому, в новом штабе партии — и в тот час, когда мадридская публика возвращалась с концерта в парке Ретиро, то есть когда улица была наиболее многолюдной, следуя чьему-то неблагоразумному совету, водрузили на оконной раме граммофон с усилителем и завели пластинку с мелодией «Королевского марша».

Понемногу перед зданием собирались люди, и постепенно образовалась целая толпа, причём враждебно настроенная. Кто-то несколько раз попытался силой открыть запертые изнутри входные ворота, и слышались возгласы, требующие их открытия, с тем чтобы проучить безрассудных. Гвардейцев вызвали по телефону изнутри дома, и они прибыли, чтобы воспрепятствовать нападению толпы на здание»312.

Маура разъясняет, что он, чувствуя себя бесполезным в той ситуации, вернулся в Министерство внутренних дел и связался с Генеральным директором безопасности генералом Карлосом Бланко, назначенным на этот пост Алькалá Саморой. Этот офицер «являлся далеко не симпатизирующим делу Республики и также не разделял наши идеи и духовные устремления», — говорит Маура. В действительности Карлос Бланко был монархистом на все сто процентов. Приказы, отданные Маурой генералу Бланко, показались тому настолько радикальными, что он воспротивился их исполнению. Пока в министерстве шла эта «потасовка», толпа рабочих на улице Алькалá, имея сведения, что авторoм этой монархической провокации был Хуан Игнасио Лука де Тена, директор и владелец газеты АBC, направилась на улицу Серрано, с намерением взять штурмом здание редакции. Другая часть демонстрантов направилась к Пуэрта-дельСоль, чтобы начать протест перед Министерством внутренних дел. Маура отдал приказ Гражданской гвардии очистить улицы «после нормативных предупредительных сигналов»313.

Манифестанты, крича, требовали выдачи министра внутренних дел и роспуска Гражданской гвардии, по их словам — палачей народа. Ввиду такого положения дел и после сбора всего кабинета в здании министерства Маура запросил разрешения вывести на улицы гражданских гвардейцев, чтобы разогнать демонстрантов. Мануэль Асанья высказался против этой меры, аргументируя, что могут быть приняты любые действия, за исключением «бросать треуголки против народа». Позиция Асаньи повлияла на других министров, кроме социалистов — Ларго Кабальеро и Индалесио Прието, которые согласились с Маурой314.

В шесть вечера делегация протестующих потребовала аудиенции с Мануэлем Асаньей, и тот принял их в здании Министерства внутренних дел. Делегаты попросили Асанью выйти на балкон и заверить демонстрантов, что виновные будут наказаны. Асанья согласился и озвучил такое обещание. Однако сразу же один из делегатов, стоявших рядом с Асаньей, взял слово и, читая с листа, «потребовал отставки министра внутренних дел, наказания монархистов — виновников утренних событий и роспуска Гражданской гвардии. Всё это, — пишет Маура, — произошло на балконе Министерства, без моего осведомления и в присутствии гражданских гвардейцев во внутреннем дворе здания, которые прекрасно слышали все речи и крики»315.

Маура в подробностях излагает свой спор с Асаньей и его извинения: по словам Мауры, всё, что он пообещал, было всего лишь уловкой, призванной успокоить толпу. Но опасная ситуация всё усложнялась. На улице Серрано манифестанты попытались ворваться в здание ABC, но гвардейцы, посланные Маурой для защиты газеты монархистов, отразили атаку выстрелами, при этом погибли два человека и были раненыe. Когда эта новость донеслась до протестующих на Пуэрта-дель-Соль, обстановка ещё более накалилась и правительство потерялo контроль над ситуацией. Так продолжалось до рассвета. К шести утра толпа на площади рассеялась. Маура воспользовался этим обстоятельством и, под предлогом, что его проинформировали о планах поджога монастырей и церквей, и ввиду того, что Гражданская гвардия выходила из игры, принял решение задействовать Гвардию безопасности.

В 10 утра 11 мая начались поджоги церквей — начиная с Резиденции иезуитского ордена на улице Флор, за ней последовали религиозные школы, церкви и монастыри. Перед лицом фактов правительство стояло на своём и не выводило на улицы гражданских гвардейцев, сделав выбор на армии: той была поручена миссия умиротворения Мадрида. Генерал-капитан Гонсало Кейпо де Льяно объявил о «военном положении» и приказал войскам патрулировать улицы — так было покончено с поджогами церквей.

Ввиду «нерешительности правительства» Мигель Маура впал в депрессию и отправился к себе, чтобы подготовить заявление об отставке, что и сделал позднее. Когда правительственный кабинет узнал об этом решении, всех объяла паника. Они пересмотрели прежнюю позицию в отношении общественного порядка. В конце концов министры пришли к единому мнению, что лучше будет уступить и предоставить Мигелю Мауре все те полномочия, которые он запросил для управления министерством. Эти полномочия были настолько мощными, что он имел право объявить военное положение при согласии на такую меру министра внутренних дел. Иначе говоря, Маура мог располагать авторитарной властью, не отдавая при этом отчёта в своих действиях. Мигель Маура вскоре начал использовать «данные полномочия» без каких-либо ограничений.

В такой общественно-политической обстановке НКТ на каждодневных собраниях, митингах, в частности в Барселоне занималась подготовкой III Съезда. В этом городе политическая деятельность проходила в ускоренном ритме.

Для анархизма те годы имели огромное значение, и не только из-за важности его присутствия на Иберийском полуострове, но и в силу потенциального влияния на мировой арене. В предыдущих главах мы описали кризисную ситуацию анархизма на международном уровне после поражений в России, Италии и Франции. Пережитые трудности, похоже, заставили организованный анархизм, переживая комплекс неполноценности, отступить перед наступающим всеобщим большевизмом. Одним из главных вопросов, встававших перед анархизмом, являлась эффективность или неэффективность организации как таковой. Полемика на эту тему парализовывалa это движение с точки зрения боевитости и укрепляла силу коммунистических партий. Испанские анархисты осознавали кризис и поэтому считали, что если бы в Испании им удалось основать настоящую массовую организацию, ориентируемую анархизмом, то это бы неизбежно повлияло на другие схожие по духу анархистские движения, придавая им недостающий энтузиазм. Секретариат Международной ассоциации трудящихся (МАТ) также пришёл к такому выводу и сразу после прoведения съезда НКТ созвал в Испании Международный съезд. На несколько дней Мадрид превратится в столицу активного и рабочего анархизма.

Рудольф Роккер, бывший в то время секретарём МАТ, рассказывает о своём посещении Испании: «В начале последней недели мая мы в составе большой группы отправились в путь. Августин Зухи и я представляли Международный секретариат МАТ. С нами также были Оробон Фернандес и два шведских товарища, прибывших в Берлин. Хельмут Рудигер от делегатов ФАУД (Свободной ассоциации немецких профсоюзов) уже некоторое время находился в Испании. Карл Виндхофф из Дюссельдорфа также приехал в Мадрид. В Париже нас ожидали делегаты из Голландии и Франции. Собравшись все вместе, вечером мы выехали в Барселону.

Прибыли туда в 8 утра и с вокзала сразу же отправились в административный штаб НКТ. Там мы встретили Хуана Пейро, директора нашей газеты Solidaridad Obrera, и приблизительно дюжину других испанских товарищей, сердечно нас принявших. Они находились в прекрасном расположении духа; было заметно энергичное влияние краха монархического режима. Они рассказали о невероятном развитии анархистского движения в стране за последние месяцы. НКТ насчитывала в своих рядах более миллиона членов, но её влияние выходило за пределы этой цифры и также чувствовалось в других сферах»316. Зарубежные делегаты разместились за счёт НКТ. Роккер рассказывает о приятном впечатлении от экскурсии по Барселоне: «Повсюду мы видели огромные плакаты, на которых издалека выделялись крупные буквы — НКТ. То были призывы на народные собрания, намеченные на следующее воскресенье. Это вместе с продажей Solidaridad Obrera во всех газетных киосках неоспоримо доказывало тот факт, что мы находимся в самом твёрдом бастионе либертарного движения Испании.

Когда вечером мы вернулись в гостиницу, нас там ожидали Дуррути и Аскасо. Дуррути справился о товарищах, знакомых по Берлину, в особенности об Эрихе Мюзаме и других верных товарищах из Оберзее-Хоневайде, в чьём доме он нашёл надёжное убежище.

Мы побеседовали о новой обстановке в Испании и перспективах движения на будущее. Оба возлагали на него большие надежды, хотя и понимали, что необходимо преодолеть целый ряд трудностей, прежде чем победно заложить основы новой общественной системы. В этом не было никакого сомнения, так как монархия оставила страну в состоянии полнейшего хаоса, и проблемы не могли быть решены в одночасье, а после конструктивной упорной работы — на основе нового фундамента.

Аскасо придерживался мнения, что тяжёлые страдания, в течение нескольких лет предшествовавшие родам Республики, оказались худшими, чем сами роды. Для него в этом смысле существовал некий ущерб, потому что решающие изменения экономической и общественной жизни, как, например, аграрная проблематика, имеющая огромное значение именно для Испании, могли бы быть разрешены только посредством длительного революционного периода, который должен создать новые обстоятельства, что невозможно было передать для решения никакому правительству. Тем не менее он считал, что после июньских выборов ситуация должна была проясниться, причём роль НКТ будет значительной»317.

На следующий день после этого разговора было воскресенье. НКТ назначила митинг во Дворце коммуникаций в честь новоприбывших зарубежных делегатов. Роккер наряду с другими присутствовал на митинге. Все были поражены количеством участников — ведь в их странах на собраниях не собиралось столько народа! По сообщениям буржуазной прессы, там насчитывалось более 15 тыс. человек. Здание не смогло вместить всех желающих принять участие, и для того, чтобы люди, стоявшие на прилежащей площади, смогли услышать выступления, пришлось установить аудиоусилители у входа во Дворец. Ещё один факт привлёк внимание Роккера: ему показалось странным, что публика не аплодировала после окончания выступлений. Он поделился своим наблюдением с Дуррути, после того как тот закончил свою речь и сел рядом с Роккером. Дуррути, в свою очередь, удивился комментарию немецкого товарища и ответил так: 

>«Друг мой Рудольф, ты прекрасно знаешь, что мы — анархисты — не создаём культ личности. Аплодисменты и овации для ораторов — это дешёвая музыка, пробуждающая в них себялюбие и страсть к лидерству. Справедливо отметить достоинство какого-либо коллеги, и не более того. А интерес к его выступлению ясно определяется тем вниманием, с каким слушают его речь».

В заключение Роккер пишет: 

>«То незабываемое событие наверняка было одной из сильнейших манифестаций, на которых я когда-либо присутствовал. По сравнению с публичными актами соцпартий Германии, где ораторы в основном посвящали свои выступления жёсткой критике других тенденций, полностью игнорируя опасность, общую для всех, такое энергичное проявление активности пролетариата было очень благотворным. Там собрались люди с ясными целями, смотрящие в будущее с радостью, осознавая собственные силы (...). Если мы в Германии отдавали много энергии внутренним раздорам, многие из нас, даже самые сильные, видя безнадёжный раскол в рядах пролетариата, ослабевали и даже впадали в депрессию. Однако эта гигантская манифестация имела эффект оздоровляющего реактива. Мы чувствовали себя обновлёнными и смотрели в будущее с новыми силами, и прямо в лицо».

# Глава V. Выборы ФАИ и НКТ

До сих пор, хотя анархисты и являлись составной частью НКТ, вопрос об отношениях двух организаций всё ещё оставался невыясненным. Именно Tierra y Libertad, еженедельник анархистского направления и печатный представитель ФАИ, посвятил краткую заметку международному митингу, о значении которого шла речь в предыдущей главе. В сообщении речь шла о разногласиях: 

>«Однако на нём не был услышан голос ФАИ, — голос иберийского анархизма. ФАИ отсутствовала в настоящем смысле этого слова... И в Испании анархизм, как никто иной, имеет право быть услышанным на этих выборах НКТ и МАТ (AIT)»318.

В Мадриде 10 июня, за день до съезда НКТ, ФАИ провела первую Иберийскую конференцию. На ней присутствовали 120 делегатов, не считая присоединившихся региональных делегаций, которые не смогли приехать в Мадрид. На конференции были приняты следующие резолюции:

«1\. Осуществить поездку по всему полуострову с целями пропаганды; начало — 1 августа. 

2\. Видоизменить еженедельник Tierra y Libertad в ежедневную газету ФАИ, которая будет выходить в Мадриде. 

3\. Утвердить анархизм в НКТ»319. 

Одним из вопросов конференции стала работа предыдущего Иберийского комитета. В резолюции мы читаем: 

«После общего обмена мнениями в связи с обстоятельствами в отношении ошибочного поведения членов Иберийского комитета ФАИ в период с октября 1930 года по январь 1931 года приняты следующие постановления:

Взяв на себя функции, превышающие возложенные на них, как членов Комиссии по подготовке революции, товарищи Элисальде, Эрнандес и Сирвент не приняли во внимание достигнутые соглашения, которые были в силе с момента проведения Пленума в Валенсии и до сих пор заключающиеся в отказе совместных действий с политиками любого направления.

Мы понимаем, что было бы слишком утомительным подробно перечислять все детали произошедшего, считаем, что достаточно осветить саму сущность событий, и переходим к изложению соответствующих последствий. Такова будет точка отсчёта для разрешения досадного инцидента:

Имея в виду, что необходимо найти выход из положения и заявить, что впредь не потерпим повторения таких фактов, когда изменяются и не исполняются линии, согласованные ФАИ, по причине капризов любого члена организации, независимо от его положения в её рядах. В этом смысле мы указываем, что в случае повторного нарушения любой из членов организации будет отстранён от поста и, в зависимости от его последующего поведения, должен ожидать решения коллектива, с тем чтобы восстановить потерянное доверие. Что касается товарищей, замешанных в этом инциденте, чьи имена мы уже указали, считаем уместным и правильным освободить их на некоторое время от должностей, занимаемых в анархистской организации.

Подробности, доказывающие тесный контакт с определёнными элементами, согласно утверждению товарищей, имеют отношение к сотрудничеству, которое мы не принимаем. Они рассматриваются нами как отягчающие последствия глубинной и подлинной причины — ошибки предпринимать какие-либо действия без согласия на то организации, которую они представляют, и не проведя в крайнем случае предварительной консультации с анархистскими организациями, что могло бы предотвратить болезненные последствия неблагоприятного впечатления среди общественности в стране и за её пределами»320.

Иберийская конференция ФАИ, опубликовав принятую резолюцию и очищая свои ряды, завершала полный неясностей период политических конспираций, имевших место в последние дни монархии. Одновременно открывалась широкая революционная перспектива подтверждения идей анархизма.

Та же самая тема, рассмотренная и разрешённая со стороны ФАИ, встанет на повестку дня III съезда НКТ, начинавшего свою работу 11 июня в просторном зале мадридской Консерватории.

С 1919-го и вплоть до 1931 года — за этот длинный период времени не было проведено ни одного съезда НКТ. Все эти годы работа профсоюзной организации проходила под руководством пленумов или национальных конференций, заседаний, которые никоим образом не могли заменить благотворное действие съезда как такового. В 1931 году именно такая необходимость регулярных съездов явилась очень актуальной для НКТ. Резолюции, принятые под давлением сложных моментов, постепенно становились причиной недостатков. Внутренний кризис зародился в парниковых условиях подпольной деятельности. Сам по себе, с точки зрения необходимого разъяснения, этот кризис уже представлял сложную задачу для участников съезда. Однако существовали и другие факторы, усложнявшие эту задачу и даже ставившие под удар саму логическую последовательность организации.

Все мы стали свидетелями того, как выросла НКТ и как она быстрыми темпами пополнила свои ряды: за два месяца общественной работы ей удалось привлечь огромное количество новых членов — один миллион. Среди них — рабочие, искренне вдохновлённые героической легендой НКТ, но также и те, кто, исходя из сугубо политических целей, вступал в эту организацию с намерением подорвать её основы и привлечь сторонников в свои собственные политические группировки. Если связать всё ранее изложенное в одно целое и принять во внимание открытую дискуссию между анархистами и синдикалистами, шедшую уже на протяжении более четырёх лет, можно было бы предсказать негативный результат съездa или его полную скандалов работу. Факт в том, что не произошло ни одно, ни другое. Напротив — имело место конструктивное мероприятие рабочего класса, что опровергало намерения политических партий выступать в роли руководителей. Вновь подтвердились способность и последовательность рабочего класса.

Этот съезд начал свою работу 11 июня и завершил её 16 числа того же месяца. В его многочисленные задачи входило обсуждение целого ряда тем. Наиболее важные: доклад Национального комитета, или анализ деятельности в течение длительного периода; план реорганизации: промышленные федерации или единые профсоюзы; национальная пропагандистская кампания и привлечение рабочего класса и крестьянства в профсоюзы; требования повышения заработной платы, уменьшение рабочего дня, отмена налогов на заработную плату и меры воспрепятствования вынужденных забастовок; публикации НКТ и как их координировать для более эффективной пропаганды; формулировка заключений для IV конгресса МАТ; позиция НКТ перед лицом созыва Учредительных кортесов (Cortes Constituyentes) и план политических, юридических и экономических требований для представления их в парламент.

Эти темы должны были обсуждаться 511 делегатами от профсоюзов из 219 населённых пунктов. В силу неопытности многих новообразованных профсоюзов всеобщее число членов не поддавалось строгому исчислению, но без преувеличения можно утверждать, что на съезде были представлены 800 тыс. рабочих и крестьян.

Важная характеристика: делегаты имели при себе обязательный мандат, на котором отмечалось число представляемых ими членов и соглашений, согласно тематике, вынесенной на обсуждение съезда. Съезд от имени Национального комитета открыл Анхель Пестанья. В краткой речи он отметил его значение и путь, пройденный НКТ с 1919 года, то есть II съезда. Рудольф Роккер в качестве секретаря МАТ от имени рабочих анархо-синдикалистов всего мира поприветствовал съезд НКТ: «Наибольшей опасностью на сегодняшний день для НКТ является демократия. Провозглашение Республики даёт рабочим массам нечто вроде приманки улучшений, трудно достигаемых в рамках капиталистического режима. Но опасность принятия народом такого внушения налицо. Вы уже знаете, что демократии не разрушают старый аппарат капитализма, а поддерживают его. Они предлагают улучшения, которые, получив одобрение рабочих, сбивают их с избранного пути. Опасность для анархо-синдикалистов Испании заключается в этом возможном отклонении рабочих и взятии курса на республиканскyю демократию.

Перед мировым пролетариатом каждодневно открываются до сих пор неведомые перспективы. Но чтобы воспользоваться ими, необходимо действовать быстро, энергично, смело. Всякий раз, с другой стороны, надо стремиться к достижению окончательных стремлений, то есть к установлению либертарного коммунизма путём социальной революции».

Был избран комитет съезда в следующем составе: председатель — Франческ Исглеас из Сан-Фелиу-де-Гишольс, секретари — Хуан Рамон и Габриэль Гонсалес из профсоюзов Севильи. Как только все ознакомились с темами для дебатов, астурийская делегация предложила, чтобы съезд направил в Министерство труда комиссию для поддержки требований: семичасовой рабочий день в шахтах и увеличение заработной платы. «Такая мера окажет давление на Ларго Кабальеро — противника шахтёрских профсоюзов НКТ в Астурии и защитникa вооружённых штрейкбрехеров от соцпартии. В том случае, если разговор не принесёт положительного результата, НКТ примет радикальные меры, чтобы избежать провала бастующих шахтёров». В состав комиссии вошли Мигель Абос, Рамон Асин, Хосе Лопес, Хосе Г. Табаль и Анхель Пестанья.

На третьем заседании съезда и прежде, чем перейти к анализу доклада Национального комитета, было предложено обсудить решение, принятое на съезде Федерации анархистов Иберии (ФАИ), которое определяло эту организацию как опционный орган. Представители ФАИ от Регионального комитета Каталонии предпочли убрать своё предложение, прежде чем ФАИ превратилась бы в орган с ограничительными правами. Разгорелись дискуссии среди участников, иногда доходящие до ожесточённых споров, и вопрос остался неразрешённым321.

Доклад Национального комитета (НК) был обширным, его чтение заняло часть третьего и четвертого заседаний. Франсиско Арин от имени Национального комитета сделал следующие комментарии: «За июнь 1930 года НК взял под контроль следующую задачу: все выступления указанного НК вплоть до 14 апреля 1931 года в отношении партий или политических элементов были одобрены Национальными конференциями или пленумами. Также указано, что НК ни разу не превысил своиx полномочий в вопросе о соглашениях НКТ с другими политическими элементами и что в отношениях с ними всегда придерживался ему свойственного революционного и антиполитического характера».

«Национальный комитет, после того как был зачитан доклад, становится мишенью для резкой критики делегатов, которые обвиняют его в политическом коллаборационизме, однако становится очевидным, что именно революционное намерение послужило причиной контактов конфедеративистов и ФАИстов с политическими деятелями. Национальный комитет категорически отрицает своё участие в Пакте Сан-Себастьяна322 и заверяет, что кое-какие контакты продолжали поддерживаться в силу того, что они существовали ещё со времен предыдущего НК». Затем дебаты прервались, с тем чтобы продолжить их на следующем заседании. Были определены докладчики для анализа вопроса реорганизации НКТ.

На четвёртом заседании дискуссия на тему факта коллаборационизма с политическими партиями со стороны НКТ и соглашениях с Луисом Компанисом продолжилась. Хуан Пейро ответил на намёки относительно последнего пункта: «Компанис просил Конфедерацию не о трёх месяцах спокойствия (не инициировать стачки), а о полугодии. Кроме того, несмотря на его просьбу, мы не пришли к соглашению, а напротив, ясно выразили отказ. Целый ряд делегатов свидетельствовал на съезде, что профсоюзы, представляемые ими, (каталонские) в первые дни новопровозглашённой республики прибегли к забастовке с целью добиться улучшения трудовых условий, «причём ни один из конфедеральных комитетов, ни сами только что избранные правители — среди них Компанис — не отметили, что забастовщики нарушили ранее установленный договор».

После выступлений Арина, Пейро и Пестаньи делегаты выразили своё отношение к этому пункту: НК не превысил своих полномочий. Затем работа комитета была одобрена, но предложили избрать новый, что «Пестанья рассмотрел, как санкцию».

На этом же заседании Анхель Пестанья несвоевременно озвучил важное предложение, однако в силу настроений, царящих среди участников съезда, значительность этой темы не была замечена. Он предложил «запросить у республиканского правительства (когда объявят федерацию), чтобы испанское Марокко было провозглашено областью с теми же самыми правами, что и полуостровные территории». Этот пункт был оставлен съездом без внимания, причём без каких-либо объяснений. Вопрос казался неясным. Самое экстремистское крыло съезда (скажем так: анархисты) видели, что Пестанья намеревается вести переговоры с республиканским правительством на тему некоeго рода передышки. Любая тема или проблема, встававшая на повестку дня и касающаяся контактов с правительством, были равными упоминанию «верёвки в доме повесившегося», и, следовательно, росли подозрения в отношении коллаборационистских позиций Пестаньи. Для анархистов, считавших себя интернационалистами, являлась неприемлемой формулировка: «запросить у федерального республиканского правительства, чтобы испанское Марокко было бы рассмотрено как ещё один регион». «Запросить» означало вмешаться, и слово «испанское» подразумевало одобрение колониалистской политики испанского государства.

Анархисты, заявившие о своём несогласии с Пестаньей (среди них — Гарсия Оливер, представитель профсоюзов Реус), не одобряли ни одного, ни другого. Угнетение наших братьев-берберов в сущности являлось угнетением других народов, страдавших от капитализма и колониализма. И в этом случае и в силу тех же причин, исходивших от государства и капиталистической структуры, испанский рабочий класс находился в положении колонизированного и эксплуатируемого теми же самыми силами, которые угнетали арабов. Следовательно, необходимо объединить всех рабочих мира в одну и ту же деятельность против государства и капитализма. НКТ расширила бы границы своей борьбы до Эр-Рифа с той же самой страстью, с какой действовала на Иберийском полуострове, но не для того, чтобы включить берберов в государственные рамки испанского капитализма, a с целью совершения социальной революции323.

Другим важным пунктом съезда стал аграрный вопрос. На съезде присутствовало огромное число крестьянских профсоюзов, и в частности, делегации Андалузии приехали в Мадрид в рабочей одежде, чтобы продемонстрировать, в какой нищете жило крестьянство. Резолюции по этому вопросу перешли к Федерации крестьян, и она озвучила следующую программу:

>«а) Экспроприация, без компенсационных выплат, всех латифундий, угодий и обрабатываемых площадей и объявление их общественной собственностью. 
>
>б) Конфискация резервного скота, семян, сельскохозяйственных орудий и оборудования, собственности, неправомерно принадлежащей помещикам. 
>
>в) Пропорциональная и бесплатная выдача этих земель и средств в пользование Крестьянских профсоюзов для их эксплуатации и прямого и коллективного управления. 
>
>г) Отмена контрибуций, налогов, долгов и ипотечных выплат, которые отягощают хозяев мелких угодий. 
>
>д) Отмена сдачи в ссуду денег или продукции — меры, к которой вынуждены прибегать крестьяне-арендаторы из северных регионов страны, способствуя обогащению землевладельцев или посредников.
>
>Съезд подчёркивает свой интерес и одобрение подготовки революции в массах крестьянства, указывает на их способность своими силами организовать производство сельскохозяйственной продукции».

На восьмом заседании был зачитан План реорганизации НКТ на основе Промышленных федераций. Автор указанного плана, как мы уже отметили в других главах, Хуан Пейро обосновывал свои доводы на эволюции капиталистической экономики на национальном и международном уровнях. Профессиональные союзы организовывались в местных, областных, региональных и национальных структурах. Так формировалась Национальная федерация каждой отрасли промышленности. Различные национальные комитеты должны были образовать Национальный экономический комитет, а всю эту структуру возглавлял бы Национальный комитет НКТ. Мы уже приводили критические замечания по поводу бюрократического характера этого плана. Приступим к рассказу о дискуссиях.

Наиболее заметные выступления: Гарсия Оливер (Реус) — против; Пейро (Матарó) — за; Альберола (Хиронела) — против; Сан Агустин (Сарагоса) — за; Сантандер — против; и другие, выступившие в защиту заключений: Акилино Медина (крестьяне из Кóрдобы) и Эмилио Мира (Профсоюзы всеобщих профессий из Алкоя). Ниже мы приводим доводы выступивших:

Сантандер: «Если Испания является более аграрной, чем промышленной страной, зачем образовывать Промышленные федерации? С точки зрения промышленности мы отстаём. За исключением монополий, которые отвечают за коммунальные услуги, в Испании нет развития промышленности (...). И даже если бы существовала такая форма концентрации капитала, мы, следовавшие траектории, не совпадающей с марксистской, различной, потому что применяем нашу философию ко всем вещам, — возможно ли, чтобы мы сейчас отступили от наших принципов и капитулировали просто из-за того факта, что буржуазная экономика развивается по такому образцу?»

Хуан Пейро: «Если буржуазия одной определённой отрасли объединяется для своей защиты, уже не как промышленники, а как класс, нужно задать такой вопрос: могут ли рабочие концентрироваться с целью образовать единый фронт перед лицом буржуазии? Ответ категоричен, и я категорично следую этому ответу — и, может, в этом моё прегрешение».

Хосе Альберола: «Сторонники Промышленной федерации являются таковыми, потому что потеряли фактор веры и надеются всего лишь на машинные шестерёнки. Я говорю, что сама по себе машина не создаёт силу, а напротив, потребляет её, и в этом смысле мы создаём мышление упрямства всему тому, что означает инициатива отдельного индивидуума (...). Защитим же Конфедерацию! Давайте действовать согласно основным идеям. Давайте следовать идеалу, который в конечном счёте рано или поздно остановит эту капиталистическую шестерёнку. Давайте не принимать ничего, что походило бы на государственную систему, потому что любая такая система неизбежно превращается в факт насилия».

Эмилио Мира: «Капиталистическая организация располагает политическими, экономическими структурами и органами социальной защиты. Такая организация может спросить у нас: вы намереваетесь отменить государство, частную собственность и эксплуатацию человека человеком? Какую же организацию, структуру, идею общественной жизни можете вы противопоставить нашей системе, и с бóльшим превосходством, чем та, которую мы создали? Тогда наша организация сможет утверждать, что экономическому соглашению капиталистического производства противостоит экономический договор рабочего производства посредством Промышленных федераций; а для их полной защиты в общественном и политическом аспектах — Конфедерация».

Гарсия Оливер: «(...) мы не можем согласиться с Промышленными федерациями, потому что они несут в себе разобщение, убивают массу, которая всегда готова выступить против государства. Я могу утверждать, что НКТ (как таковая) не потерпела поражение ни в одном из аспектов. Если НКT в чём-либо потерпела поражение, то это произошло по причине нехватки революционного разума среди наиболее выдающихся её членов (...). Конфедерация в настоящий момент должна играть очень важную роль. Это тот момент, когда революцию задушили, и именно сейчас Конфедерации необходимо иметь в виду все структуры, чтобы взять на себя все те задачи, стоящие перед нами (оратор был прерван в силу его чрезмерно жёстких выражений)».

Когда вопрос был поставлен на голосование, за Промышленные федерации в НКТ проголосовали 302 000, против — 90 671.

На двенадцатом заседании был поставлен вопрос «Позиция НКТ в отношении Учредительных Кортесов». Перед началом обсуждения проголосовали за протест против объявления военного положения в Андалузии, и ещё съезд единодушно одобрил декларацию принципов и целей НКТ на съезде 1919 года.

Съезд высказался против заключения, считая его неправомерным для НКТ. Оно было составлено заново, и в него добавили следующее: 

>«(...) НКТ всегда обязана следовать нормам прямого действия, мотивируя народ на истинно революционный путь к достижению либертарного коммунизма, чтобы трансформировать политический факт, имевший место в Испании в революцию, истинно преображающую все политические и экономические ценности. (...) Для этого НКТ должна посвятить себя, срочно и немедленно, организации своих революционных ценностей и действиям против политики выборов»324.

# Глава VI. Социальная политика республики и НКТ

Если проанализировать последний съезд НКТ в свете его резолюций, в частности той, которая приняла Промышленные федерации, то можно было бы прийти к выводу, что умеренное крыло Конфедерации взяло верх. Но так как в Испании логика не дружит с действительностью, на самом деле в силу стечения обстоятельств, обусловленных весьма специфическими причинами, произошло нечто совсем иное, противное всем послесъездовским предсказаниям: именно экстремистская тенденция НКТ предпишет анархо-синдикалистской организации свою революционную линию. Едва участники съезда добрались к местам жительства, как разгорелся один из самых значительных в течение пятигодового периода Республики конфликтов в Испании — забастовка работников телефонной компании («Телефоники»).

После провозглашения Республики основная часть рабочих телефонной отрасли вошла в ряды НКТ и основала Национальный профсоюз телефонных работников. В силу того, что ранее в этой компании не существовало профсоюза и рабочие находились в бесправном положении, так как решения дирекции в основном ущемляли их законные права, казалось логичным, что после смены правительства и объединения трудящихся в профсоюзы в этой компании начнутся действия, направленные на улучшение условий труда. Не уступая ни на шаг, предприниматели систематически отклоняли претензии рабочих. Тогда те объявили забастовку, которая вначале была поддержана не всеми рабочими, а лишь членами НКТ. Впоследствии были предприняты акции насилия против бастующих, и кульминацией стал приказ Мигеля Мауры открыть огонь против рабочих без предупредительного сигнала. Работники, до тех пор не присоединившиеся, перед лицом чудовищного бесчинства проявили солидарность и примкнули к забастовщикам от НКТ. Вопреки желаниям социалистов они также оказались замешаны в конфликт с «Телефоникой» — в силу того, что обстоятельства вышли из-под контроля. Министром связи был социалист Фернандо де-лос-Риос, и поэтому правительство приняло решение выступить в качестве арбитра в конфликте между рабочими и Телефонной компанией Испании. Инициатива была одобрена. Министр связи приступил к арбитражу и после многочисленных заседаний вынес окончательное решение, исходя из которого за рабочими признавалось право на трудовой договор, хотя компании и предоставлялись значительные привилегии. После арбитража все ожидали, что предприниматели выполнят соглашения, но на деле этого не произошло. Таким образом, стачка продолжилась несколько месяцев. Наконец президент Совета министров 15 марта 1932 года подписал декрет, который аннулировал постановление министра связи, другими словами — право рабочих на трудовой договор. На основании статьи 82 договора «Телефоники» постановлялось, что спорные вопросы между компанией и её работниками должны решаться Национальным совместным судом телефонной отрасли, чьё основание предусматривалось декретом, подписанным Мануэлем Асаньей, причём никто не мог понять, каким образом сам председатель Совета министров участвовал в этом странном деле325. НКТ не одобрила подобный арбитраж, так как его дух противоречил «закону от 8 апреля», и, таким образом, забастовка продолжилась и вошла в историю синдикализма благодаря наибольшему количеству саботажных акций и покушений.

Читатели, не имеющие достаточно информации об испанской действительности за последние годы, наверное, задумаются: почему и каким образом председатель Совета министров вмешивался в ситуацию, отменяя соглашение, принятое одним из его министров, в не более и не менее чем трудовом конфликте между испанцами и иностранцами? Телефонная компания Испании из испанского обладала лишь названием, на самом же деле это был «филиал» «Интернэшнл Телефон энд Телеграф» США. Англичане ранее уже обосновались в Гибралтаре, а янки установили ещё одну скалу Гибралтара в самом сердце Мадрида.

Контракт между И.Т.Т. и испанским государством был подписан в годы диктатуры (1924). В нём участвовали Гумерсиндо Рико, Мелькиадес Альварес, Примо де Ривера и Альфонсо ХIII, причём каждый из них поимел тут свою долю выгоды326. После подписания контракта, через который отдавались в залог И.Т.Т. не что иное, как телефонные коммуникации, были выпущены в обращение два типа акций: «льготные» и «обычные». Первый вид ценных бумаг принадлежал испанскому капиталу, представляемому банками Уркихо, которые на самом деле не выполняли никакой другой функции, кроме прикарманивания определённого процента прибыли. Вторая категория акций перешла в пользование иностранных акционеров — единственных располагающих правом голоса на собраниях.

Среди прав в рамках подписанного контракта И.Т.Т. Телефонная компания считалась единственным в Испании предприятием, имеющим абсурдную привилегию освобождения от уплаты государству налогов и других пошлин.

Этот контракт был подвергнут критике со стороны лидера соцпартии Индалесио Прието на одной из его конференций в Мадридском Атенео. Он сказал следующее: 

«Если бы испанское государство захотело выкупить при таких ужасных условиях телефонные услуги, которые в 1928 году оценивались в сумму 600 млн песет, отдавая Северной Америке немногим меньше одной испанской провинции, всё равно бы оно оставалось рабом этого траста, потому что телефонные автоматические коммуникации обосновались в стране, используя аппараты и системы, патентованные группами, принадлежащими И.Т.Т. Таким образом, мы любым образом оставались бы их плательщиками, до тех пор, пока не истёк бы срок прав на патент (пятьдесят лет). Другими словами, самая чувствительная и хрупкая часть нервной системы государства — средства связи, от чего в любой момент может зависеть сама жизнедеятельность этого государства, передана иностранному трасту»327.

Эти проблемы, как и многие другие такого же рода, были известны более или менее подробно всем испанцам; причём наиболее обделённые надеялись, что с приходом Республики к власти и что если в правительстве будут те деятели, которые не раз жёстко критиковали именно этот контракт с «Телефоникой», этот документ будет публично разоблачён и отменён. Никто не понимал, почему же Республика предпринимает обратные действия: предоставляет иностранной компании И.Т.Т. репрессивные силы для подавления справедливых требований испанских трудящихся. Секрет позиции республиканского правительства, в состав которого входило довольно большое число социалистов, заключался в том, что деятели нового режима не только курировали упомянутый контракт, но и, кроме того, бенефициары во времена диктатуры и монархии сменились на республиканских, в то время как обман и грабёж продолжались, но теперь под другими именами. Этот факт настолько соответствовал действительности, что сам капитан Рое, представитель И.Т.Т с наиболее высокими полномочиями, признался публично: 

>«Моя компания проворачивает наиболее крупные сделки именно в республиках, а не в монархиях. Например, такая республика, как Гватемала, — это сговорчивый режим. Такой же может стать и Испания под началом Лерруса. Вы не представляете себе, какой мощью обладает в такого рода республиках банковский чек без указанной суммы, подписанный платёже способным лицом!»328.

Рыбаки из Пуэрто Пасахес (Сан-Себастьян) в конце мая 1931 года объявили забастовку. Хозяева никоим образом не хотели пойти на уступки. Тогда забастовщики, с целью давления на республиканские власти Сан-Себастьяна, решили организовать демонстрацию вместе со своими семьями. Узнав об этом, губернатор Сан-Себастьяна запросил инструкции Мадрида, и Маура решил остановить марш протеста, пуская в ход Гражданскую гвардию. «Планировалось, что 16 гвардейцев будут поджидать в пункте подхода к Сан-Себастьяну, по дороге из Пасахес. Это место известно, как мост Мира Крус — очень узкий и единственный путь для въезда в город по этому шоссе. Определённо, это была идеальная позиция для задержки демонстрантов». Хотя покажется странным, автор приведённой цитаты — Мигель Маура, и сам министр внутренних дел описывает произошедшее со стачечниками из Пуэрто Пасахес:

«... Толпа приблизилась к месту, где дислоцировались гвардейцы. Как мне доложили, там было более тысячи, и среди них женщины, вооружённые палками, ружьями и другим импровизированным оружием. Они были возмущены, их отчаянные крики и жесты служили доказательством возбуждения, переданного им мятежниками, прибывшими извне в эту область, никогда не отличавшуюся бунтарским духом.

Гвардейцы преграждали дорогу, расположившись двумя рядами на всю её ширину. Когда толпа подошла, горнист издал первый звук предупреждения. Агрессоры не остановились. Второй сигнал не произвел никакого действия на толпу. И, наконец, горн прозвучал в третий раз... демонстранты набросились на гвардейцев, которые, приняв позицию для стрельбы — колено на земле, — готовились к действию.

Чтобы сдержать напор нападавших, им пришлось выстрелить всем сразу. Восемь убитых и много раненых остались лежать на дороге (…). Несколько часов спустя были арестованы четверо галисийских руководителей НКТ, зачинщиков печальных событий того дня»329.

Мигель Маура был не просто министром, a Министром с большой буквы — настоящим сеньором, имевшим абсолютные полномочия для применения своей «справедливости». Именно это, по его словам, он сообщил журналистам, собрав их у себя в кабинете для освещения событий гибели рыбаков из Пасахес: «Я напомнил им, что они разговаривали с министром, располагавшим полномочиями в отношении охраны правопорядка и, следовательно, прессы (...). Я не только не препятствовал публикации новости, а напротив, убедительно просил журналистов привести скрупулёзный и правдивый рассказ о случившемся, потому что я был заинтересован, — сказал он, — в том, чтобы Испания узнала: правительство занимает должное место, и с ним не шутят»330. Все газеты без исключения, кроме La Voz, скрыли произошедшее. А все министры, видя, что пресса молчала, и думая, что таким образом они избежали скандала, одобрили хорошо исполненную работу сына Антонио Мауры.

Ещё одним подвигом Мауры была его операция в Севилье. Когда мы рассказывали о съезде НКТ, то упомянули, что правительство объявило о «военном положении» в Андалузии. Врагом для республиканского правительства не являлись землевладельцы или аристократы, которые решили оставить гнить урожай на полях в одних случаях, и вообще не засеивать землю — в других, а изголодавшиеся крестьяне. И именно против них было объявлено «военное положение» ...

Общие выборы были назначены на 28 июня. Рамон Франко проводил в Севилье и по всей Андалузии предвыборную кампанию в пользу андалузского социализма. Было очевидно, что он имел много приверженцев среди народа, как и доктор Боливар, который был кандидатом от Малаги — рабочего толка, с тенденцией к коммунистам, однако не объявляя себя членом КП. Оба были избраны депутатами. Но важен не этот факт, а то, что, несмотря на все разочарования со стороны рабочих, всё ещё говорилось о том, что неудачи связаны с временным характером правительства, и как только народ изберёт другое, обстановка изменится. Итоги тех выборов подтвердили эту надежду. Социалисты добились 116 мест в парламенте, а остальные были распределены между левыми политиками. Правые остались в тени, монархисты получили одно депутатское место; Каталонская Лига — три, и самые умеренные из партии Al Servicio de la República («На службе Республики») — 14. Левые силы и вместе с ними — социалисты побеждали по всей линии. Имея в парламенте 116 депутатов-социалистов, крестьяне думали, что аграрная реформа — неизбежный факт, а рабочие в городах поверили, что будут приняты радикальные меры для разрешения забастовки, которая расползалась, как масляное пятно. Перед лицом таких перспектив и претворяя в жизнь наиболее удачные политические меры, чем принятые до сих пор, социалисты продвинулись вперёд. Но это было не так. И чтобы доказать, что это всё не так, существовал Маура — он оставался на посту министра внутренних дел в новом составе правительства. Он смертельно ненавидел НКТ и анархизм. Между тем НКТ и анархизм начали реорганизацию своих структур на всей территории страны. В частности, в Андалузии НКТ отодвигала на второй план ВСТ. Такая потеря позиций явно не удовлетворяла Генерального секретаря ВСТ, который одновременно занимал пост министра труда. Мы не думаем, что между Маурой и Ларго Кабальеро существовало какое-либо соглашение, но интуитивно чувствуем, что Маура хотел поставить ВСТ в выгодное положение, «огнём и мечом» преследуя НКТ, в этом конкретном случае — в Андалузии. Для этого он замыслил операцию, известную «как заговор Таблады», и попытался взвалить ответственность за него на Рамона Франко, чтобы аннулировать его депутатское звание. После провала этого заговора Маура задумал другой, и на этот раз его план удался: в истории он известен как «кровавая неделя в Севилье» (с 18 по 25 июля).

По словам Мауры, доктор-анархист Педро Вальина занимался организацией восстания в Андалузии с его центром в Севилье, которое проявило бы себя всеобщей революционной забастовкой. Как и в случае с Пасахес, представлялось важным сорвать эту стачку и сурово наказать зачинщиков. Рассмотрим, как был организован преступный план, и для этого процитируем уже известное произведение Мауры и мемуары главного героя — Педро Вальины, — написанные спустя сорок лет после событий.

«Прибыв в Севилью, уже на свободе, — пишет Вальина, — я получил конфиденциальное письмо от друзей из Мадрида. Я им полностью доверял; они мне сообщали: министр внутренних дел Мигель Маура вызвал к себе губернатора Севильи Антонио Монтанера, хорошо себя зарекомендовавшего, с тем чтобы предложить ему недостойное действие. Тот сразу же отказался и подал в отставку. Речь шла о том, чтобы спровоцировать в Севилье революционную всеобщую забастовку, задержать особо активных рабочих, разрушить рабочие организации, обвинить во всём Педро Вальину и постараться убрать его навсегда как политика. То, что отверг такой достойный человек, как Монтанер, принял со всеми последствиями низкий тип по имени Бaстос, которого назначили губернатором. Мне сообщили также, что он вскоре выедет в Севилью для занятия своей должности и реализации порученной операции»331.

Рассмотрим версию Мауры: «Район Севильи к моменту провозглашения Республики был одной из тех провинций, где в основном наблюдалось влияние ВСТ или Социалистической партии. Организация этих профсоюзов и партии была настолько мощной, что считалась единственной, подлинно обладающей стойкой структурой (...)». Далее, говоря о Рамоне Франко, излагает следующее: «Я установил тесное наблюдение за его проделками и выяснил, что в сельской местности Андалузии некто доктор Вальина — анархист-либертарий, пользующийся огромной популярностью среди крестьян этой местности, — вместе с Франко и другими военными, его друзьями, подготовил нападение на город Севилью накануне дня назначенного на выборы, то есть 27-го, в субботу (...)». Маура продолжает: «Господин Монтанер с момента прибытия в Севилью начал проводить разрушительную деятельность против организаций ВСТ и Социалистической партии, предоставляя особые привилегии НКТ для замещения её соперника (...). На самом деле, когда Бaстос прибыл для вступления в должность, ВСТ практически уже не существовала в этом районе, а НКТ, её соперница, привлекла в свои ряды почти всех рабочих и крестьян провинции. Она имела оружие и занималась подготовкой не только всеобщей забастовки в столице, но и штурма города со стороны крестьянских масс под руководством доктора Вальины»332.

Посмотрим теперь, что пишет Вальина: «Спустя несколько дней после прибытия нового губернатора — Бастоса — ему нанесли визит самые реакционные и опасные деятели столицы. Так как друзья из Мадрида посоветовали мне предупредить рабочих активистов Севильи, чтобы не попасть в ловушку агентов-провокаторов, я направился к ним и проинформировал обо всём. Однако наша беседа носила неприятный характер, так что я в смятении покинул город. Речь шла не о соучастии с противником, а о состоянии невероятного возбуждения, поощряемого неуклюжим поведением правителейреспубликанцев».

Вальина уехал в город, где он проживал, — Алькалá-де-Гуадайра. А на следующий день к нему приехал активист из Севильи, который, по его словам, «имел при себе сообщение объявить всеобщую революционную забастовку». Вальина сразу же вышел на контакт с рабочими местности, чтобы предупредить о провокации Мауры: «Внимательно выслушав меня, они сказали, что тоже обеспокоены странными событиями касательно запланированной забастовки, и сам хозяин им сказал, что с его стороны вопрос забастовки решился, но с верхов на него оказывали давление, чтобы продолжать её»333.

Тем не менее груз провокаций оказался сильнее предупреждения, и в конце концов объявили забастовку: «Ночью, когда я спокойно спал у себя дома, не зная, что в тот день началась всеобщая революционная забастовка, отряд гражданских гвардейцев под командованием офицера вторгся в мой дом, меня арестовали. Впоследствии задержали четверых рабочих, которые, по их словам, были “моим генеральным штабом”»334.

Вальину и рабочих перевезли в автомобиле в Севилью, оттуда — в Кадис, там их поместили в Кастильо-де-Санта-Каталина, в полнейшей изоляции. Несколько дней спустя, пользуясь статусом депутата, республиканец Родриго Сориано, друг Вальины, смог встретиться с ним и проинформировать обо всех событиях:

«Вспыхнула всеобщая забастовка, как того и желал Маура, при содействии неразумных элементов и провокаторов. Гражданская гвардия получила приказ открыть стрельбу без предупреждения в деревнях провинции и самой столице.

Самым отвратительным стало убийство четырёх беззащитных рабочих в парке Мария-Луисa на берегу Гвадалквивира, и самым тупым действием — обстрел кафе “Каса Корнелио” на Макарена, так как там обычно собирались рабочие-революционеры»335.

Вальина пробыл в тюрьме три месяца, и в конце концов, не найдя доказательств против него, его выпустили на свободу.

Маура приводит свою версию событий: «В дни 19, 20 и 21-го, мятеж набирал силу. 20 числа на улице погибли три гражданских гвардейца — их убили выстрелами с террас; четверо рабочих погибли от выстрелов правоохранников (...) Бастос и я заранее решили в этой ситуации не привлекать военных, разве что в крайнем случае (...), но 22-го утром наступление ужесточилось — наверное, в результате подкреплений мятежников со стороны окрестных крестьян. Всё это, несмотря на арест и заключение в тюрьму доктора Вальины в тот момент, когда он возглавлял в городе процессию настоящего каравана грузовиков, битком набитых бунтарями (столь яростных, по словам самого Мауры, что не оказали никакого сопротивления захвату их командира!) (...).

Нужно было срочно прибегнуть к военным. Генерал Руис Трильо возглавлял дивизию Андалузии. Он принял на себя ответственность и объявил военное положение (...).

В течение всего дня 22 числа бои не прекращались, и на рассвете, когда арестованных перевозили из Севильи в порт, чтобы отправить в тюрьму Кадиса, при пересадке некоторых арестантов в парке Мария-Луиса в другой грузовик те попытались сбежать, и военные под командованием молодого лейтенанта выстрелили, поразив при этом четырёх заключённых (эвфемизм Закона о расстреле при попытке к бегству!)»336.

Кортесы начали свои заседания 14 июля, и новости из Севильи накалили атмосферу дебатов. Была назначена Комиссия расследования произошедших событий, и один из её членов, депутат от Малаги Антонио Хаен, заявил следующее: «Андалузский крестьянин 12 апреля проголосовал против монархии, 12 мая посредством событий в Мадриде и Малаге подтвердил свои радикальные настроения, и 23 июля подтвердил свою социальную позицию. В Андалузии — не гражданская война, там социальная война, которая реально уже идёт со времён Реконкисты и вплоть до наших дней; это сражение находит отклик во всём, даже в народных сказаниях и песнях. Я хочу привести здесь одно четверостишие, которое напевают в Андалузии, — оно совершенно правильно отражает атмосферу нашей земли:

Когда же Боженька с небес   
Захочет правду нам вернуть?   
Чтоб бедняки наелись хлеба   
А богачи — … травы337.  

29 июля в парламенте (Кортес) выдвинули на голосование вотум доверия Временному правительству, то есть для того, чтобы подтвердить его кабинет министров в том составе, в каком до сих пор управлял страной. Единственным депутатом, поднявшим вопрос о том, что правительство должно состоять исключительно из республиканцев, был Луис Компанис, который отказался от поста губернатора, с тем чтобы начать депутатскую деятельность. На должности губернатора Барселоны его заместил Ангера де Сохо. Мигель Маура, почувствовав на себе стрелу каталонца, поклялся в своём республиканском кредо и с невероятной дерзостью перед лицом четырёх министров-социалистов и 116 депутатов от испанской соцпартии заявил следующее:

«Есть ли у НКТ в рамках испанских законов такая территория, где обязанности и долг не существуют, в то время как она же обладает или намеревается обладать всеми правами, которые наши законы предоставляют гражданам Испании? 

Это вопрос — по существу, и, чтобы конкретизировать его, я так определил мою позицию в кабинете правительства:

Я считаю своим долгом сказать НКТ и ФАИ, а также СС.СС., что испанское законодательство составляет единое целое, а что касается обязанностей, то, действительно, для них существует свободная территория в рамках этого законодательства, так как они не принимают законы, регулирующие трудовые отношения, не признают паритетных комитетов, совместных судов и особенно власть правительства. Также в отношении их прав будет существовать некая свободная территория, и для них не будет ни прав в рамках свободы ассоциаций, ни никаких других, защищающих их. Пусть соблюдают трудовые законы, все законы, регулирующие отношения, — и тогда у них будут права на нормальные отношения с правительством.

Палата продолжительными аплодисментами ратифицировала мою позицию, что и послужило разрешением спорного вопросa»338.

# Глава VII. В бушующем море и без компаса

Бахвальство Мигеля Мауры вынудило НКТ задуматься над возможной на него реакцией. Принять удар безмолвно означало бы придать сил авторитарным настроениям министра внутренних дел; протестовать платоническим образом, опубликовав длинную статью в рабочих газетах, представлялось бесполезным. Итак, что же делать? Не оставалось ничего иного, кроме продолжения пролетарской борьбы на улицах.

На этом новом этапе деятельности НКТ группа «Мы» будет играть очень важную роль. Как мы увидим далее, «умеренные» заклеймят её «бланкизмом». Их анализ политической ситуации будет оценён той же самой тенденцией как «упрощённый». Цепь самих событий, наряду с социально-политическими условиями, послужит доказательствами правоты ценностей и позиций с исторической точки зрения.

Спустя некоторое время после провозглашения Республики группа «Мы» собралась в полном составе, чтобы определить линию деятельности: 

>«Мы» тщательно изучили политическое и социальное положение со всех точек зрения. Республика, опиравшаяся на таких деятелей, как Алькала Самора, Кейпо де Льяно (военный начальник администрации президента Республики), генерал Санхурхо (командующий Гражданской гвардией) и Мигель Маура (министр внутренних дел), не могла продвинуть никакой важной реформы в политической сфере и тем более в общественной, так как находилась в плену группы лиц, тесно связанных с монархией и олигархией, которые вплоть до 13 апреля были господствующими классами и всё ещё продолжали пользоваться своими привилегиями»339.

Согласно такому анализу, общественная жизнь страны с каждым днём переживала всё бóльшую конфронтацию — как на селе, так и в шахтёрских областях и городах. В этой кипящей действительности присутствовали все элементы — фундаментальный материал для революции. Среди рабочих-социалистов и рабочих-сторонников НКТ практически не существовало различий; это признавал и сам Маура. Так, он пишет:

«На плоскогорье Кордобы произошёл целый ряд нападений на усадьбы и поместья крупных землевладельцев, и они уже принимали опасный характер. Жители 18 посёлков плоскогорья под руководством своих алькальдов врывались на территорию поместий и буквально сметали всё, что находили на своём пути, забирали добычу в свою деревню, и там сами алькальды делили её в здании муниципалитета среди всех крестьян.

Я был вынужден собрать в этом районе весь личный состав Гражданской гвардии, который только был под рукой (...), чтобы покончить с этой опасной крестьянской оргией. Одновременно я призвал на помощь Ларго Кабальеро, с тем чтобы он притормозил революционный порыв своих партийных сторонников, так как из 18 деревень, о которых идёт речь, четырнадцать алькальдов были от соцпартии, и в составe муниципалитета — большинство социалистов.

Мой коллега из правительственного кабинета на этот раз не добился своей цели — и бесчинства в поместьях продолжились, не снижая темпа. Возникла необходимость вмешаться более решительно.

Я начал с того, что отстранил от должности всех алькальдов и членов муниципальных советов, в каждом посёлке назначил административные комиссии в составе крупных налогоплательщиков; оставил там как можно большее количество гражданских гвардейцев; также заключил в тюрьмы тех деятелей, которые после публикации и распространения по всей области строжайшего приказа нарушили его. Зло было искоренено, и спокойствие вернулось на плоскогорье Кордобы»340. Короче говоря, рецепт Мауры заключался в следующем: арестовать всех алькальдовсоциалистов и наиболее известных активистов в этих деревнях и, под охраной Гражданской гвардии, назначить на должности в муниципалитетах крупных землевладельцев и касиков.

«Члены группы “Мы” были прекрасно осведомлены о профсоюзном и революционном движении всей Испании. Все они развернули энергичную деятельность. Одни, как приглашённые ораторы, выступали на митингах, конференциях или информативных собраниях. Другие работали над организацией групп и боевых средств на ближайшее будущее.

Необходимо было как можно лучше использовать всё возможное время, так как обстановка ухудшалась с каждым днём. Так, однажды Франсиско Аскасо и Рикардо Санс должны были поехать в Бильбао для участия в митинге вместе с Хосе-Марией Мартинесом, шахтёроманархистом из Хихона. Мероприятие прошло в месте под названием Фронтон Эускалдуна. Успех был полнейшим во всех аспектах, от действий НКТ осталось впечатление серьёзности и ответственности, что повысило её престиж в Бискайе, где эта профсоюзная организация начинала обретать форму. Пользуясь возможностью, товарищи прибыли в Эйбар для встречи с фабрикантами оружия Гáратэ и Анитуа, чтобы договориться o возможной выдачи оружия, то есть той тысячи винтовок, которые до сих пор хранились у них на складе341.

Посетителям, уже знакомым оружейнику, был оказан тёплый приём, и они смогли удостовериться, что товар находился в полном порядке. Однако фабрикант не мог выдать его без разрешения правительства. На следующий день делегаты (Аскасо и Санс) нанесли визит Гражданской гвардии для встречи с губернатором провинции господином Альдасоро. Тот ответил, что не может разрешить выдачу оружия без письменного подтверждения министра внутренних дел — господина Мауры.

Аскасо выехал в Мадрид и запросил у того разрешение для выдачи оружия профсоюзам. Маура ответил, что это не входит в его компетенцию, но как только в Каталонии начнёт действовать автономное правительство, он сможет уполномочить передачу винтовок каталонской Женералитaт.

Группа “Мы” собралась, чтобы обсудить ситуацию. Было вынесено решение, что исходя из обстоятельств не представлялось другого выхода, как уступить оружие Женералитaт. Таким образом, открывалась возможность, что в определённый момент ружья попадут в руки рабочих. Женералитaт Каталонии организовал неуниформированную вооружённую милицию — “Эскамотс”. Это была ударная группа, которая образовалась на месте Соматен. “Эскамотс” вооружились винтовками, купленными группой “Мы” в результате экспроприации Банка Хихона. Но в силу различных обстоятельств это оружие в конце концов попало в руки рабочих — его истинных владельцев342.

Группа “Мы” полностью посвятила себя профсоюзной борьбе. Большинство товарищей выезжали в различные провинции страны для участия в актах пропаганды. Так как основной части группы было отказано в работе с профсоюзами разнорабочих, то они были вынуждены сосредоточиться в профсоюзе работников текстильной промышленности Барселоны, в секции под названием “Рамо де Агуа”. Там была организована и поддерживалась предпринимателями так называемая “трудовая биржа”, которая действовала таким образом: когда какой-либо частник, член этого объединения, нуждался в рабочих, то через посредничество фабричных делегатов должен был cделать запрос у профсоюза, потому что никоим образом не принимались на работу люди, не организованные в профсоюзы»343.

Полная цитата Рикардо Санса снабжает нас информацией для лучшего понимания стратегии группы «Мы». Те месяцы после провозглашения Республики были не чем иным, как подтверждением идеи «экс-Солидарных» о том, что могла дать стране эта новая структура.

Ситуация, описанная Маурой о положении в восемнадцати посёлках Кордобы, не имела отношения всего лишь к одной провинции, а была характерна для всей Андалузии и даже приграничных провинций Новой Кастилии, где латифундизм господствовал таким же образом. Как правдиво повествует министр внутренних дел, изголодавшиеся крестьяне в отчаянии врывались в усадьбы. Отчаяние может привести к бунту, но не к революции. Являлось необходимым, чтобы крестьяне столкнулись с идеалом, имели некий план действий и преобразовали свою инициативу в сознательную силу, — только так бунт мог вылиться в революцию. Именно этой задаче посвятили себя анархисты из группы «Мы». Речь шла о том, чтобы поощрить мятеж и одновременно перейти к коллективной экспроприации; попытаться претворить в жизнь новые формы совместной жизни людей. Нужно было разработать общие линии, которые могли бы послужить фундаментом и точкой отсчёта для нового либертарного коммунистического общества. Этот вопрос, поставленный на повестку дня в ФАИ и обсуждаемый прямо на рабочих собраниях и митингах, стал обретать форму до такой степени, что анархист Исаак Пуэнте взял на себя задачу определить в целом и легко доступной форме общие направления Либертарного коммунизма.

В Барселоне, с тех пор как Хосеп Ориол Ангера де Сохо занял пост губернатора, политическое положение становилось всё хуже. Новый губернатор дословно выполнял все приказы своего шефа Мигеля Мауры, а тот, как мы уже писали, с 20 июля вступил в открытую борьбу против НКТ. Его лозунги были окончательными: нужно было «заткнуть НКТ за пояс». Этому Мигель Маура научился от своего родителя, перенимая его политический опыт. Ангера де Сохо, в согласии с главой полиции Барселоны Артуро Мелендесом, прилежно следовал указаниям Мауры. Тюрьма «Модело» начала заполняться «правительственными узниками». По любому поводу закрывались профсоюзы, обычное профсоюзное собрание объявлялось «подпольным». В августе ситуация в Барселоне настолько ухудшилась, что возникла необходимость объявить всеобщую забастовку. Однако объявленная всеобщая забастовка с требованиями освободить политических заключённых не получила должной поддержки со стороны Solidaridad Obrera, где директором в то время был Хуан Пейро, и даже Национального комитета НКТ, который в основном придерживался умеренных политических взглядов. Недовольные результатами всеобщей забастовки, 20 тыс. металлургов Барселоны самостоятельно продолжили стачку, требуя свободы узников. Вслед за металлургами к забастовке присоединились 42 тыс. членов Профсоюза строителей, в чьих рядах состоял Рикардо Санс. Оба конфликта лишь ещё раз подчёркивали внутренний кризис НКТ в обстановке, с каждым днём осложнявшейся из-за политики партии «Левые республиканцы Каталонии», действий каталонской буржуазии, которая закрывала фабрики и сокращала персонал без особых на то причин. Забастовка росла, и положение в городе, как и в крестьянской среде, становилось угрожающим. ФАИ собралась в Барселоне с целью найти последовательный выход из этого недовольства, чтобы преобразовать его в коллективную и сознательную силу. Была образована Комиссия экономической защиты для организации всеобщей забастовки работников услуг аренды и электриков. Для мобилизации населения были созваны широкие народные ассамблеи; одна прошла 2 августа в Художественном салоне Барселоны, где выступили Дуррути, Гарсия Оливер, Томас Кано Руис, Висенте Корби и Артуро Парера (все — члены ФАИ).

В те дни Дуррути писал семье: «Отвечаю на ваше сегодняшнее письмо второпях. Понимаю ваше нетерпение обнять меня, и я горячо желаю того же. Но в настоящий момент мне невозможно покинуть Барселону. Много работы. Каждый день я принимаю участие в митингах, собраниях, а также нужно справляться с работой в профсоюзах. Не знаю пока, когда смогу приехать в Леон. Но вы можете выслать мне билеты на поезд — и тогда мне будет легче воспользоваться ими при первом же удобном случае»344. Из приведённого отрывка можно судить о жизни Дуррути в Барселоне; ведь он со дня возвращения из-за границы — 15 апреля — ещё в августе не смог увидеть и обнять мать.

Металлурги вернулись на рабочие места, но строители продолжали забастовку, а тем временем от взрывов бомб продолжали рушиться телефонные столбы. Гражданский губернатор Ангера де Сохо приказал начальнику полиции атаковать профсоюзы рабочих строителей на улице Меркадерс, 25, неподалёку от Главного штаба полиции и рабочего квартала Санта-Каталина. Это произошло 4 сентября 1931 года. Новоиспечённая Штурмовая гвардия345 оцепила место, и после того, как были приняты все необходимые предосторожности, капитан отдал приказ атаковать, пойти на штурм здания и занять его. Но «как только он крикнул: “вперёд!”, изнутри послышались выстрелы, сразившие шестерых гвардейцев службы безопасности. Между атакующими и засевшими в здании завязалась перестрелка, продлившаяся несколько часов. Борцы за свободу своим героическим поступком вписали героическую страницу в революционной истории Испании. Но их боеприпасы подходили к концу, и храбрые либертарии были вынуждены сдаться. Арестовали девяносто три человека. Многим другим с риском для жизни удалось прорваться через кольцо вооружённых гвардейцев, окруживших здание профсоюзов (...)». Среди задержанных выделялся горделивый парень, всем своим высокомерным видом показывавший уверенность в выполненном долге; его называли Марианет346. «Под прицелом штыков и автоматов наших товарищей привели к складским сооружениям парохода Antonio López, которые с давних времён были свидетелями неисчислимых преступлений, совершённых против чернокожих рабов, перевозимых из Африки к берегам Нового континента347.

На самом деле эта “героическая страница” заключает в себе и другие тяжкие бесчинства, которые изначально исходили из беззакония: оцепить здание профсоюза, где проводилось собрание, на котором анализировались сложности забастовки строителей. Страсти накалились. Не в первый раз нападали на профсоюз. Также глубокой ночью подвергались атакам дома, где проживали активисты, их жителей забирали в тюрьмы. Забастовщики из профсоюза строителей защитили себя выстрелами, потому что не хотели попасть в тюремные застенки по капризу Мауры. Тем не менее, чтобы прекратить перестрелку, обе стороны пришли к соглашению, что стачечники сдадутся только армейским солдатам. Армейские власти пошли навстречу и выслали военный пикет под командованием капитана Медрано. Рабочие сдались. Штурмовая гвардия, видя, что их жертва ускользает, под предлогом создания протокола о событиях в Главштабе полиции отобрала десяток арестованных, чтобы перевезти их туда. Но когда рабочие находились уже у входа в здание, гвардейцы открыли огонь.

В такой атмосфере жестокой социальной войны в конце августа на страницах буржуазной прессы появился манифест, подписанный 30 известными членами НКТ. Этот документ останется в истории под названием «Манифест тридцати», и в момент публикации был принят восторженными похвалами всех буржуазных газет, представившими его как «разумное выражение воли НКТ». Сам по себе документ выходил за рамки формы, потому что, хотя в нём и признавалось наличие истинно революционного положения в Испании, однако в этой связи «необходимо было анализировать эту революцию с научной точки зрения». Для этого представлялось срочным установление периода социального спокойствия, в течение которого рабочий класс привлёк бы на свою сторону интеллигенцию и технических работников с целью создания экономического инструмента (Промышленные федерации), способного заместить капиталистический порядок. Сигнатарии манифеста выражали в нём своё понимание революции и одновременно разоблачали, не называя конкретных имён, катастрофическую линию ФАИ, которая, по их словам, «вдохновлялась теорией бланкизма — храброго меньшинства». Они обвиняли эту тенденцию в желании «большевизировать НКТ», навязывая свою диктатуру. Среди тридцати подписавших был и Хуан Пейро, в то время — директор Solidaridad Obrera, а также Анхель Пестанья, член Национального комитета НКТ348.

Приняв этот документ как аргумент, буржуазная пресса тотчас же набросилась на ФАИ — «вселяющyю ужас организацию во главе с тремя основными руководителями: бандитами Аскасо, Дуррути и Гарсиeй Оливером».

В таком бушующем море критики, когда все газеты буржуазного толка говорили о Дуррути, используя те же самые выражения, что и во времена диктатуры, Роза Дуррути по настоянию матери приняла решение самой ехать в Барселону, так как Буэнавентура никак не приезжал в Леон. Личное впечатление от визита к брату содержится в её письме одному из друзей: «Условия жизни моего брата и моей невестки сильно тревожат меня. С тех пор как он устроился в доме на улице Фресер, до сегодняшнего дня у них почти нет мебели. Едва лишь самое необходимое: пара стульев, стол и кровать без матраса, на которой застлано покрывало... на ней и спит моя беременная невестка Мими... Я громко упрекнула его и возмутилась: почему же он нам не сообщил о таком положении? Мы бы ему выслали денег — по крайней мере, на покупку матраса для Мими. Что же, ты думаешь, он мне ответил? Пожал плечами. И сказал мне, как маленькой девочке: “Росита, у Мими всё хорошо. Беременность протекает нормально. Ты увидишь, какой прекрасный малыш родится”. Что я могла поделать? Мой брат всегда будет неисправимым оптимистом»349.

В шторме событий НКТ потеряла свой компас для ориентации. Её главный печатный орган молчал. И хуже того — Национальный комитет, вместо того чтобы развивать спонтанность действий своих членов, тормозил работу НКТ. Что касается Solidaridad Obrera, то она продолжала придерживаться своей предвзятой позиции, выступая в защиту «разумных активистов», которые поддерживали «группу тридцати». Только один анархистский еженедельник — El Luchador («Борец») — опубликовал мнение Федерики Монтсени, в котором защищалась «ужасная ФАИ». В статье под названием «Внутренний и внешний кризис Конфедерации» писалось следующее:

«С момента выхода моей заметки “Циркулярное письмо и его последствия” вплоть до сегодняшнего дня имел место ряд событий. В первую очередь вышел манифест группы активистов, названной буржуазной прессой, Масиá и Компанисом “разумным сектором Конфедерации”; во-вторых — забастовка в Барселоне, спровоцированная вопиющей позицией губернатора Ангера де Сохо по отношению к заключённым, по заказу Мауры. В-третьих, передовая статья газеты Solidaridad Obrera — исторический документ, который когда-нибудь в будущем заставит покраснеть её автора, если только он всё ещё будет иметь такие качества, как мужественность и способность испытывать стыд. Оба новых факта, произошедшие за весьма короткий отрезок времени десяти или двенадцати дней, показывают ту сумасшедшую скорость, с какой развиваются события в настоящее время. В результате развязалась жёсткая репрессия против всех известных деятелей ФАИ, а также начались расчленение организации, внутренний кризис Конфедерации, “ответственность за который будет возложена” на анархистов, на так называемых знаменитых “экстремистов”, согласно последней серии готовых фраз, когда сама репрессия была мотивирована именно политическими решениями барселонских лидеров и их позицией перед лицом анархистских идей НКТ.

«Таковы события внутреннего порядка, события, касающиеся нас. Давайте не будем говорить о том, что произошло, с точки зрения властей, буржуазии и всеобщего общественного мнения, которые созерцают и приветствуют противоречия в НКТ, между правыми и левыми, между теми, кто готов сделать из НКТ придаток Женералитaт и “Левых республиканских сил Каталонии”, и теми, кто представляет из себя либертарный дух внутри Конфедерации. И это не ФАИ, господа политики, и это не господа профессионалы от синдикализма, это — “подлинная Конфедерация”; та, которая выступила на съезде в Мадриде, та, которая говорит от лица делегатов из провинций, деревень; она принадлежит людям, которые верят, чувствуют, борются, жертвуют собой, умирают, когда нужно, и которые никогда не будут жить за счёт ни либерализма, ни профессионального синдикализма. Этот внутренний кризис, произошедший в те моменты, когда необходимы союз и единство действий и усилий, когда налицо самый сложный и опасный момент, этот кризис раздора уже дважды аннулировал в Барселоне действия пролетариата и который разоружает нас перед лицом политической власти и ловцов добычи в мутных водах коммунизма. Этот внутренний кризис, продукт разложения, попавший в нездоровую политическую атмосферу слишком могущественного рабочего движения, необъятного для тех лиц, которые в силу обстоятельств возглавили его.

Мы давно уже предчувствовали появление этого кризиса, и сейчас мы видим целый ряд последствий, вслед за публикацией циркулярного письма Национального комитета, включая провал всеобщей забастовки в Барселоне. События в Барселоне, убийства, совершённые полицией, неуступчивая позиция и безумство губернатора — всё это результат отсутствия единого пролетарского боевого фронта, воодушевлённого протестом, который мог бы произойти в массах народа; всё это широко отворяет дверь для репрессий со стороны Республики — защитницы капиталистических интересов и воплощённой в деспотической фигуре будущего диктатора Мауры. Всё произошедшее после трагедии в Андалузии, после репрессии, в которой сейчас обвиняют андалузских крестьян, не получивших ни поддержки, ни солидарности в стране, исключает любую оппозицию и неясность в правительстве. Ему уж точно не противопоставлена никакая достойная сила, способная быть принятой в расчёт. И, наконец, договорённости с Масиá, достигнутые руководителями синдикализма с целью принятия знаменитого статуса автономии, дополняют нашу панораму: как только Каталония заполучит автономию, возьмёт начало социальная политика терпимости с “добрыми парнями из НКТ”, но которая “закрутит гайки” (выражение Компаниса) активистам ФАИ, тем “известным экстремистам”; причём так называют несогласных с тем, чтобы НКТ в Барселоне превратилась бы в то, чем является ВСТ в Мадриде.

И в отношении, соответственно, правительств Женералитaт и Республики, НКТ, пожизненно установившая свой Национальный комитет в Каталонии, отделится от других областей Испании, как уже произошло при забастовках в Севилье и Сарагосе, потерянная и вновь обретённая, с большей честью и более развитой способностью мыслить. Испанский пролетариат — разобщённый, разделённый, на уровне единичных протестов, стерилизованный для любых совместных акций, обескровленный, так как из него удалены храбрые и мужественные деятели, вдохновляемые идеями, из-за преследований против анархистов и анархо-синдикалистов, сознающих свой долг; такой пролетариат будет представлять из себя нечто легко управляемое, покорное для укротителя псов — министра внутренних дел. Каждый пленум будет публичным скандалом; каждая забастовка — позорным спектаклем трусости и невероятной непоследовательности; каждый день — завершением нового стыда и нового правительственного бесчинства. Организованная и укреплённая Республика на службе нахальной буржуазии; Республика, управляемая бандитской рукой, которая насаждается всем министрам и тупому парламенту; Республика, социалдемократия — хозяйка и госпожа Испании, и как я уже написала в моей первой статье после 14 апреля — политическая эволюция Иберии задержана на несколько лет!

Здесь в оазисе статуса автономии, в раю, обещанном добрым Масиá — если это ещё станет возможным, — Конфедерация превратится в “четвёртую руку” нового Совета Сотни Каталонии: одомашненную, правительственного толка, с политикой оливковой ветви, “гармонии” между капиталом и трудом; Конфедерация лейбористского характера английского стиля. Синдикалистская демократия, сфабрикованная в Барселоне и для мирового экспорта тоже, для использования со стороны гуманитаристских правительств и подкрепления чересчур прогнивших буржуазных структур. Что касается ФАИ — ужасающей, страшной ФАИ, существующей как таковой, для этой кучки амбициозных и тупых, в лице двух анархистов, которые, если и не обладают никакими другими качествами, то имеют добродетель бесстрашия; что касается ФАИ от ослов из Mirador — о, господа, граждане, собратья народов Иберии! Ей закрутят гайки, да, именно так, господа, повернут ключик, начиная с Мауры и Компаниса и кончая последним заслуженным деятелем редакции Soli350, не забывая невыразимого Луи и Валескá и бедного господина Масиá, которому внушили, что ФАИ — это монстр, мифологический минотавр или дракон, которого ни в силах победить ни Тесей, ни Святые Георгии...»351.

# Глава VIII. Дуррути и Гарсия Оливер отвечают «Группе тридцати»

Дуррути никогда не симпатизировал работникам прессы. Он считал «оплачиваемых журналистов беспринципными людьми, которые создают свои статьи, выполняя заказ хозяев». Несмотря на то что они и считались наёмными работниками, по мнению Дуррути, журналистам недоставало «сознательности рабочих». Рабочие, хотя им и предлагали оплату, в любой момент могли отказаться выполнить определённый заказ, который они сочли бы вредоносным для класса трудящихся. «Каменщики и кузнецы Барселоны, например, отказались строить тюрьму “Модело”, несмотря на то что им за это платили, так как они знали, что занимались бы сооружением своей собственной могилы. Я не знаком ни с одним журналистом, который бы поступил точно так же»352. Имея подобное мнение о людях прессы, Дуррути не мог заняться поиском журналистов для того, чтобы высказать своё мнение о манифесте «группы тридцати». И если это случилось, то благодаря Эдуардо Гусману, редактору независимой газеты La Tierra. Этот печатный орган был известен своей довольно объективной позицией в освещении тем, связанных с НКТ и ФАИ. Гусман задал Дуррути вопрос относительно документа, опубликованного «синдикалистами-реформистами». Его ответ был категоричен:

«Мы, анархисты, отвечаем на атаки со стороны некоторых элементов Конфедерации энергично, но благородно. Надеюсь, всем ясно: эти нападки направлены непосредственно на Гарсию Оливера и на меня. Этого следовало ожидать, потому что, стоило мне прибыть в Барселону — как я тут же столкнулся с указанными элементами, и там, после многочасового спора, определились наши позиции, которые сейчас становятся всё более контрастными.

Мы, члены ФАИ, далеко не то, что думают о нас большинство людей. Вокруг нас создан незаслуженный ореол, который мы должны как можно быстрее рассеять. Анархизм — это совсем не то, что предполагают многие малодушные натуры. Что касается справедливости, то наши идеи распространены намного больше, чем думают привилегированные классы; они представляют серьёзную угрозу для капитала и даже для псевдозащитников пролетариата, занимающих очень высокие посты. Конечно, манифест, подписанный и недавно опубликованный Пестаньей, Пейро, Арином, Альфараче, Кларá и другими, весьма понравился буржуазным правителям и синдикалистам из Каталонии, однако ФАИ никоим образом не поддерживает mea culpa указанных господ и продолжит начатый путь, так как считает его наилучшим.

Как можно быть согласным с нынешним правительством, которое четыре дня назад не воспрепятствовалo убийству четырёх рабочих на улицах Севильи, которое вернулось к позорной системе, изобретённой Мартинесом Анидо и возрождённой в нынешнее время министром внутренних дел — господином Маурой? Как можно быть согласным с правительством, которое избегает наложения санкций на сторонников прошлой диктатуры и позволяет им при полнейшей свободе проводить в Ласарте конспиративные действия? Как можно быть согласным с правительством, в составе которого — сотрудники диктатуры?

Мы абсолютно аполитичны, потому что глубоко убеждены, что политика — это система искусного и целиком неестественного правительства, в среде которого многие, чтобы оставаться на занимаемых должностях, поступаются своими идеями, принося в жертву всё, что можно, особенно обделённые классы. То, что происходит в данный момент, является не чем иным, как логичным последствием событий, благодаря тому, что революция не совершилась 14 апреля. Необходимо было идти вперёд, но этого не случилось — и теперь мы, рабочие, пожинаем плоды. Только мы, анархисты, защищаем принципы Конфедерации, либертарные идеи, о которых, вероятно, забыли другие. Доказательство этого утверждения состоит в том, что борьба остановилась именно в тот момент, когда должна была идти вперёд. Ясно видно, что Пестанья и Пейро заключили сделки с совестью, — это усложняет их действия в духе анархизма.

Республика в Испании — такая, какой она является на сегодняшний день, — представляет большую опасность для либертарных идей. И если анархисты не предпримут энергичных действий, мы обязательно и неизбежно придём к социал-демократии. Революция необходима и как можно быстрее, так как Республика не даёт никаких гарантий народу ни в экономическом, ни социальном плане. Мы никак не можем ожидать, что Республика окончательно укрепится в той форме, в какой она сейчас организована. Генерал Санхурхо затребовал ещё 8 тыс. гражданских гвардейцев. Конечно, испанские республиканцы не забыли о российском примере. Они видят, что неизбежно должно произойти то же самое, что и во времена правления Керенского. Это явилось не чем иным, как этапом подготовки для настоящей революции, и именно этого они стремятся избежать.

Если мы возьмём религиозный вопрос, то Республика не может его разрешить. Буржуазия не осмеливается атаковать рабочих, но oна уже заняла свои позиции. Она оказалась перед выбором: поддержать социал-демократию, как произошло в Германии или Бельгии, или претерпеть экспроприацию со стороны организованных рабочих масс. Они не глупы и остановились на самом приемлемом: на социал-демократии.

Масиá — глубоко добродетельный человек, чистый и последовательный. Он является одним из виновников той тревожной ситуации, которую на сегодняшний день переживают рабочие (в Каталонии). Если бы вместо того, чтобы занять позицию между трудом и капиталом, он окончательно бы принял сторону рабочих, то либертарное движение в Каталонии распространилось бы по всей Испании и всей Европе, и даже в Латинской Америке оно нашло бы сторонников. Масиá хотел сотворить малую Каталонию, а мы бы сделали из Барселоны духовную столицу мира…

Испанская промышленность не может конкурировать с иностранной, но рабочие, напротив, достигли большего прогресса. Если бы наша промышленность, исходя из нынешних позиций, наверстала бы упущенное, то могла бы стать конкурентоспособной с промышленностью других стран; рабочие должны были бы отступить, но мы не намерены делать это.

Совершенно необходимо разрешить проблему бастующих рабочих: с каждым днём она всё больше нагнетается, и выход из положения должны дать мы, рабочие. Как? Несомненно, через социальную революцию. Надо дать рабочим эту возможность. Богатство страны, хотя и звучит как парадокс, должны защитить именно рабочие, и никто кроме них.

Возвращаясь к теме манифеста, я должен вновь повторить, что на одном из наших собраний предложил Пестанье и Пейро быть теоретиками, между тем как мы, молодёжь, стали бы динамизмом организации… Другими словами, они должны были бы идти за нами и воссоздавать. В рядах Конфедерации состоит всего лишь 2 тыс. членов от ФАИ, но в общем с нами — 400 тыс. рабочих (он имеет в виду Каталонию), так как на последнем проведённом собрании при голосовании мы получили 63 “за” и 22 “против”. Речь шла о том, дать или нет революционный отпор первой провокации нынешнего правительства. В воскресенье пройдёт первое собрание местной Федерации, и на нём мы выразим наш протест против опубликованного документа (...). Мы знаем, что наша организация (ФАИ) сильно пугает буржуазию Каталонии, но мы не отступим ни на шаг, когда речь идёт о правах рабочих (...)»353.

В тот же день, когда La Tierra опубликовала эти заявления Дуррути, в передовой статье Solidaridad Obrera под началом Хуана Пейро продолжалась защита тезисов «группы тридцати»: 

«Бросить рабочие массы на улицы, под удары пуль, как поступают во всех странах коммунисты вне самого коммунизма, чрезвычайно просто; однако те, кто так делает, являются не революционерами, а моральными убийцами. Сложным является выдвинуть массы на борьбу, имея полный план, который бы конкретно определил три фазы любого революционного движения; и именно это, наверное, тревожит совсем немногих».

Пейро продолжает разрабатывать именно тот вопрос, которым он одержим: промышленные федерации, посредством которых он намеревается привлечь в НКТ техников и мелкую буржуазию. Для него отсутствие такого плана профсоюзной реорганизации в экономическом плане означает неподготовленность к революции: 

>«Пролетариат должен быть полностью сознательным и понять, что организация всей экономики является основой, на которую опираются политическая свобода, экономическое и социальное равенство. Другие идеи, в какие бы наряды их ни одевали, — практика мессианства, большевизма, форм, всегда тиранических по форме и сущности и, следовательно, абсолютно несовместимы с природой анархизма и революционного синдикализма»354.

Ввиду того, что публичная полемика продолжалась параллельно с той, которая уже началась в среде профсоюзов Барселоны, Гарсия Оливер также ответил на несколько вопросов относительно проблемы «группы тридцати» и проблемы революции. Интервью брал тот же журналист — Эдуардо де Гусман, предваривший его комментариями о месте их встречи и характеристиками личности Хуана Гарсии Оливера:

«Гарсия Оливер читает лекцию в одном из профсоюзов квартала Клот, публика — исключительно рабочий люд; тема — сходство жизненного пути Сократа и Иисуса. Он говорит спокойно и красноречиво, излагает оригинальные идеи, подводит рабочих к знаниям философии Сократа. И если мы можем восхищаться самим оратором — этим молодым человеком, который по ночам и в течение долгих лет тюремного заключения смог достигнуть необыкновенного уровня общей культуры, — то в той же мере это будет справедливо по отношению к аудитории. Молчаливые, задумчивые слушатели пытаются понять, уловить всю глубину, стоящую за кажущейся простотой слов оратора.

После окончания выступления мы беседуем. Гарсия Оливер — один из наиболее известных деятелей ФАИ и представитель крайней оппозиции — сознательной, хладнокровной и революционной по отношению к сигнатариям известного августовского манифеста. Гарсия отвечает логично, без резких эмоций; его слова и идеи обдуманны.

Разногласия между сторонниками манифеста и ФАИ.

“Причина атак на ФАИ не всегда понятна тем, кто не живёт в нашей среде. Повод к возмущению, которое испытывают по отношению к нам сигнатарии манифеста, — в том, что анархистским группировкам удалось пошатнуть тот контроль, который они смогли установить в прошлом. Спор в действительности не только нынешний. Он начался ещё в 1923 году, когда анархисты поняли, что как Пестанья, так и Пейро, а также большинство подписавших манифест, не способны и не готовы принимать решения в те трудные моменты, переживаемые страной. В атмосфере явно чувствовалась опасность установления военной диктатуры.

На одном из съездов мы сказали, что ранее, чем через три месяца, произойдёт переворот абсолютистского характера. Так и случилось, к несчастью; подтверждая наши опасения, установился диктаторский режим.

Неверное руководство забастовкой работников транспорта и неспособность решить проблему терроризма привели анархистов к образованию тенденции, которая, хотя и не намеревалась разъединить НКТ, хотела добиться, чтобы эта организация нашла революционный выход для насущных проблем Испании.

Так, анархисты отдалились, и не от самой Конфедерации — поскольку они всегда были её наиболее активными членами, — а от таких деятелей как Пестанья, Пейро и другие, которые оказывали на организацию влияние, не имеющее ничего общего с действительностью.

Сегодня ситуация повторяется. Несколько месяцев назад Пестанья и Пейро толковали положение в стране в свете способности Парламента эффективно решать вопросы общественного законодательства. Анархисты, напротив, считали, что крах монархии произошёл не благодаря давлению политических партий, а из-за того, что экономика страны достигла максимального уровня эластичности. Мы придерживались иного мнения, а именно: выход из социальной проблематики заключался в революционном движении, которое одновременно с разрушением буржуазных институтов трансформировало бы и экономику”.

Революция — не вопрос подготовки, а желание совершить её.

“Без указания числа, — продолжает Оливер, — мы ратовали за сам факт революции. Нас не волновало наличие или отсутствие подготовки для её совершения и установления либертарного коммунизма, поскольку мы понимаем, что революционная проблема состоит не в подготовке, а в наличии воли её совершить, когда обстоятельства социального разложения, которые сейчас переживает Испания, способствуют революции.

Мы не отрицаем важности революционной подготовки, но ставим её на второй план, потому что после итальянского муссолинского переворота и фашистского опыта Гитлера в Германии представляется ясным, что всякая мнимая подготовка и пропаганда революционного события одновременно создаёт подготовку и факт фашизма.

Ранее все революционеры были согласны с идеей, что когда революция стучит в двери какого-либо народа, то она неизбежно побеждает вопреки желаниям элементов, стоящих в оппозиции господствующему режиму. Такие идеи могли находить сторонников вплоть до победы фашизма в Италии, поскольку до тех пор буржуазия верила, что её последним оплотом являлось демократическое государство. Но после государственного переворота, совершённого Муссолини, капитализм убеждён: когда демократическое государство терпит поражение, оно может найти в своих структурах силы для разгрома либерализма и подавления революционного движения”.

ФАИ — фермент революции.

Подписавшие манифест обвинили ФАИ в намерениях совершить революцию марксистского толка; они, к сожалению, неясно понимают, что есть революционная техника. Так же заблуждаются те, кто предлагает организовать движение на базе принципов столь различных между собой, как идеи анархизма и марксизма. ФАИ в настоящее время представляет из себя революционный фермент, элемент социального распада, в котором нуждается наша страна для достижения революции.

С точки зрения идеологии, ФАИ — экзальтация анархизма, и она стремится к воплощению идей либертарного коммунизма. И это справедливо в такой степени, что если бы после совершения революции в Испании был создан социальный строй, похожий на российский и диктаторский синдикализм, проповедуемый Пейро, Арином и Пиньоном, то ФАИ незамедлительно вступила бы в борьбу с такими социальными структурами, и не для того, чтобы покончить с ними в реакционном смысле слова, а добиться их совершенствования и установления либертарного коммунизма”.

Диктатура пролетариата выхолащивает революцию. 

На несколько минут он умолкает. Я задал вопрос. Гарсия обдумывает его и затем спокойно и твёрдо отвечает: 

>“Нам не нравится заранее судить о тех или иных возможных революционных событиях, поскольку мы понимаем, что те, кто пользуется гипотезами для диктаторских теорий, на самом деле отображают свои извечные сомнения идеологического характера.

Революция всегда носит насильственный характер. Но диктатура пролетариата — так, как её понимают коммунисты и синдикалисты, подписавшие манифест, — не имеет ничего общего с насилием революции как таковой, а на самом деле старается установить насилие в практической форме правительства. Такая диктатура неизбежно и естественно создаёт классы и привилегии. И поскольку именно против этих привилегий и классов и совершалась сама революция, то само действие было бессмысленным. Необходимо начинать сначала. Диктатура пролетариата выхолащивает революцию, это потеря времени и энергии.

ФАИ в своих революционных намерениях не желает следовать примеру русской революции. Мы хотим совершить подлинную революцию, и это — насильственный акт, разрушающий струпья народов и выявляющий истинные ценности общества как такового. Поэтому мы не делаем предварительных суждений в отношении революционного будущего Испании. Если бы мы поступали так, то должны были бы утверждать, что либертарный коммунизм возможен в Испании, поскольку наш народ потенциально имеет анархистскую природу, хотя и не достиг должного уровня идеологии.

Кроме того, нельзя забывать, что Испания и Россия находятся на разных полюсах Европы. Между обеими странами наверняка имеются не только географические различия, но также и психологические. И мы хотим доказать это, совершая революцию, совсем не похожую на русскую”.

Подписавшие манифест не верят в революцию. 

Гарсия Оливер вновь задумывается и после короткого размышления отвечает на мой новый вопрос:

“Они никогда не верили в возможность испанской революции. В прошлом занимались революционной пропагандой, однако сейчас, когда наступил момент, надежда, жившая в них ранее, умерла”.

Тем не менее сигнатарии манифеста, заметив, что сами факты опровергают их, теперь высказывают революционные идеи, откладывая само событие на абсурдные сроки двух и более лет, как будто бы это может произойти в рамках всеобщего кризиса буржуазной экономики. Кроме того, через два года революция будет не нужна рабочемy классу, потому что Маура, Галарса и сам голод покончат с ним. Кроме того, если и останется к тому времени в живых какой-нибудь рабочий, то он будет находиться в состоянии угнетения военной диктатурой монархического или буржуазного толка, которая неизбежно установится в силу провала испанского Парламента.

НКТ не надо терять времени для подготовки.

Какой же линии нужно следовать Конфедерации, по вашему мнению?

НКТ не надо терять времени и заниматься подготовкой революционного события, принимая во внимание два его аспекта: вначале разрушительного и потом — созидающего. В коллективной жизни Испании НКТ — единственный прочный элемент, поскольку в стране, где всё превращено в пыль, она представляет национальную действительность, которую не могут превзойти все политические элементы вместе взятые. Что касается революционной конструктивной последовательности, то НКТ ни под никаким предлогом не должна откладывать социальную революцию, поскольку всё, что можно подготовить, уже подготовлено. Никто не думает, что после революции фабрики заработают совсем по-другому, и также никто не воображает крестьян, ногами удерживающих орудия жатвы.

После совершения революции все трудящиеся должны делать то же самое, что и делали за день до революции. Она означает, в сущности, новую концепцию права или эффективность самого этого права. После революции рабочие будут иметь право на жизнь согласно их потребностям, и общество должно удовлетворить эти потребности согласно его экономическим возможностям.

Для этого не нужно никакой подготовки. Единственно — необходимо, чтобы нынешние революционеры выступали как искренние защитники рабочего класса и не желали бы превратиться в маленьких тиранов, под прикрытием некой диктатуры, более или менее пролетарской”.

Гарсия Оливер замолкает. А в его глазах горит несокрушимая вера в триумф и надежда, что он уже недалёк»355.

# Глава IX. Два парадоксальных процесса: Альфонсо XIII и Банк Хихона

Судя по заявлениям Дуррути и Гарсии Оливера, приведённым в предыдущей главе, и ответу Хуана Пейро и его друзей, представлялось неизбежным, что вопрос о манифесте будет поставлен на повестку дня в профсоюзных организациях НКТ, особенно в Каталонии. Одним из самых болезненных пунктов явились та форма, посредством которой «группа тридцати» выразила свои разногласия, и сам выбранный для этого момент — несвоевременный, повлёкший за собой распыление революционной энергии, в которой так нуждались НКТ и анархизм, для противостояния не только репрессиям правительства, но и критике со стороны социалистов и коммунистов. В этой связи стоит привести здесь письмо, написанное Дуррути его брату Манолину, состоявшему в рядах соцпартии Леона:

>«Я спешу ответить тебе и сказать: товарищи из Севильи никому не сыграли на руку: ни буржуазии, ни коммунистам. НКТ не терпит ничьего покровительства, и поэтому мы отказываемся принимать участие в движениях, которые не вдохновляются самими рабочими и не получают поддержки от их профсоюза. Политические движения, и в особенности коммунистические, продиктованы интересами партии, они не принимают в расчёт общий интерес рабочих. Но коммунисты заходят ещё дальше: все их движения связаны с интересами советского государства. Москва управляет коммунистическими партиями, как верными слугами: она их продвигает или задвигает согласно её политической стратегии и международным целям, которые всегда имеют отношение к “интересам государства”.
>
>Не обращай внимания на то, что могут сказать коммунисты из Красного фронта (...). НКТ в своё время даст должный ответ на всю ту клевету, распространяемую о ней. Но на сегодняшний день НКТ нуждается во всей своей энергии для разъяснения её собственных позиций и противостояния репрессиям, которые постоянно сгущаются над её членами»356.

Для разъяснения внутреннего положения Региональный комитет Каталонии НКТ созвал на 11 октября 1931 года Региональный пленум профсоюзов. С момента его созыва вплоть до проведения, собрания и профсоюзные ассамблеи следовали одно за другим, в атмосфере стачечных конфликтов с каталонской буржуазией, взрывами петард для обвала телеграфных и телефонных столбов и столкновений (почти всегда кровавых) с полицией центрального государства или нового, автономного правления Каталонии.

20 сентября для анализа тематики регионального пленума Местная федерация Барселоны созвала всеобщее собрание профсоюзов. Спорной темой явилось применение резолюции Национального съезда на образование Промышленных федераций. При обсуждении этого пункта — очень жарком — выявились все разногласия и, конечно же, антагонизмы между двумя тенденциями. Умеренные обвиняли «экстремистов» в желании навязать свою диктатуру НКТ (знаменитая «диктатура ФАИ»), а те, в свою очередь, возражали «умеренным» против их намерения включить революционный синдикализм в государственные структуры путём «промышленной» бюрократизации НКТ. Голосование разрешило этот спор.

Шестнадцать профсоюзов высказались за Промышленные организации и три — против (профорганизации деревообрабатывающей, строительной отрасли, и свободных профессий). Однако — и это доказывало хрупкость достигнутого согласия — из трёх делегатов, избранных на Региональный пленум от профсоюзов Барселоны, два входили в ФАИ: Франсиско Аскасо и Хосе Канела. Первый результат такого выбора проявился на следующий день, когда Хуан Пейро, не ожидая проведения Регионального пленума, заявил о своей отставке с поста директорa Solidaridad Obrera.

11 октября партер театра «Пройексьонес Экспосисиóн» (Proyecciones-Exposición) в Барселоне был переполнен делегатами. Окрестности и сама площадь Испании находились под строжайшим наблюдением Штурмовой гвардии, которая, как будто провоцируя участников, запрашивала документы у всех направляющихся к месту проведения пленума. Такой полицейский надзор, важность вопросов, стоящих на повестке дня, и тревожное состояние активистов, которые входили в театр как друзья, однако боялись, что, возможно, при выходе из него их дружбе придёт конец, создали целый ряд психологических факторов, придавших собранию с самого начала очень напряжённый оттенок.

Спорный вопрос обсуждался на четырёх заседаниях, в течение шестнадцати часов страстных дискуссий. В завершение, хотя пленум и подчинился национальному соглашению о Промышленных федерациях, применение решения на практике зависело от автономного решения региональных конфедераций и от профсоюзных организаций, входящих в их состав.

Если это решение само по себе ослабляло крыло умеренных в Конфедерации, резолюция пленума не подтвердить на своих постах директора Solidaridad Internacional и её редакторов — Себастьяна Кларá, Рикардо Форнельса и Агустина Хибанеля (подписавших манифест) — вырывала из его рук мощный инструмент пропаганды; его руководителем назначили Фелипе Алаиса — активиста тенденции, известной как «экстремально продвинутая в анархизме». Сам Алаис рассказывает, как «человек спешки», как он называл Франсиско Аскасо, сообщил ему об этом назначении:

«Он пришёл ко мне в Сантс: “Ты, как профессионал и как товарищ, должен заступить на пост директора Soli прямо сейчас”. Аскасо казался мне активистом спешки. “Тебя избрали профсоюзы Каталонии. Ты набрал больше голосов, чем Масиá”.

Потом ко мне пришёл Гарсия Оливер. Аскасо уже ушёл, и мы отправились с Гарсией Оливером на пленум в Театро Пройексьонес (то есть который проходил в этом театре), где и разрешился спорный вопрос: оказалось, я набрал где-то полмиллиона голосов.

В тот день мы зашли с Аскасо в кафе “Ла Транкилидад” (La Tranquilidad — «Спокойствие») — самое беспокойное кафе на улице Paralelo и в Каталонии»357.

«Ла Транкилидад», в самом деле, было заведением, расположенным в самом центре Бреча де Сан-Пабло (Brecha de San-Pablo). Его владелец по имени Марти симпатизировал движению анархистов. Там собирались в основном сами «фаисты» или сторонники ФАИ. Напротив «Ла Транкилидад» находилось кафе «Пай-Пай» (PayPay), почти рядом с Бреча де Сан-Пабло, но на улице Сан-Пабло, где собирались синдикалисты, которые, хотя и придерживались позиций ФАИ, вдохновляли так называемые «конфедеральные группы», которые также осуществляли профсоюзную деятельность и представляли собой защитный и подпольный щит НКТ. Ввиду указанных причин полиция имела обыкновение иногда посещать эти кафе и, под предлогом проверки документов, арестовывать всех посетителей. И всегда из арестованных в полицейском участке задерживали тех, кого подозревали в совершении саботажей и других правонарушений общественного характера, определяемых буржуазным законодательством как «преступные действия». Тем не менее, несмотря на постоянные полицейские облавы, упомянутые кафе всегда были полны народу.

Именно в «Ла Транкилидад» Дуррути после провозглашения Республики встретился с русским писателем Ильёй Эренбургом, когда тот, приехав в Барселону, выразил желание побеседовать с ним. Там, в окружении группы известных активистов, Эренбург попытался доказать Дуррути превосходство большевизма над анархизмом, но энергичные ответы Дуррути, как говорят в народе, «обчекрыжили» русского писателя. Дуррути среди других фактов припомнил следующее: когда он находился в Европе, запретившей ему въезд в её страны, Советский Союз — «родина пролетариата» — тоже захлопнул перед ним двери…

Когда Алаис пришёл в La Tranquilidad с Гарсией Оливером, Дуррути и Аскасо уже давно сидели там, обсуждая новости из Леона. Сестра Роза сообщила ему что леонская полиция явилась к ним в поисках Дуррути. По её словам, в Официальном бюллетене (Boletín Oficial) был опубликован приказ «поиска и ареста» Дуррути и Эль Тото358.

Когда пришедшие объявили им о результатах пленума, на котором Алаиса избрали директором Solidaridad Obrera, Дуррути сказал: 

«— Ваша новость не новость для меня, а вот моя — да. Кажется, что меня и Эль Тото ищут для вынесения приговора за нападение на банк Хихона. 

— Ну если только за это, то можешь быть спокоен, — ответил ему Алаис. — Но я думаю, что на этом не остановятся, и вас будут судить, кроме того, за похищение Альфонсо ХIII. 

— А может, ещё и за покушение на кардинала Сольдевилу? — спросил Аскасо»359. 

В глубине души Алаис был недалёк от истины.

По мере того, как фракция экстремистов завоёвывала позиции и влияние «умеренных» уменьшалось (Региональный пленум 11 октября явился ощутимым примером этого), буржуазная пресса усилила нападки на трёх основных врагов Республики — Дуррути, Аскасо и Гарсия Оливерa, — называя их бандитами, грабителями и, кроме того, «настоящими врагами общества». Каталонская пресса основательно посвятила себя дискредитации, называя членов ФАИ мурсийцами360. Цель такой позиции — добиться возмущения общественного мнения в отношении «ужасной ФАИ». Но пропаганда, вместо того чтобы уменьшить влияние НКТ, значительно укрепила его. Этот факт сразу же подтвердился после ареста Франсиско Аскасо, когда его товарищи по работе объявили забастовку с требованиями его освобождения.

13 октября, как только Фелипе Алаис при поддержке Либерто Кальехаса взял на себя редакцию Soli, он должен был организовать компанию солидарности с Аскасо, которого, по его словам, полиция обвиняла и в то же время жестоко избивала за то, что он причинил «смерть Александру Великому»361.

Для обличения ареста Аскасо Региональный комитет НКТ Каталонии организовал информативные митинги по всему региону. Дуррути выступал на них вместе с другими ораторами, и тема его выступлений оставалась неизменной: «Мы живём так же, как и жили при диктатуре. Ничего не изменилось: всё та же бюрократия, те же военные командиры, та же полиция и, следовательно, те же самые репрессии, теперь приводимые в действие полицией, состоящей из социалистов. Я говорю о Штурмовой гвардии... Тут не помогут жалобы — нужно действовать, и быстро, чтобы показать правителям, что мы не согласны и надежды на Республику умерли. Рабочий класс в теперешнем положении обязан — если не хочет отрицать самого себя — искать своё благо за пределами ухищрений политиков и их партий — бюрократической школы власти.

Политика рабочего класса — это улицы, фабрики, места, где происходит производство; а его путь — социальная революция, которая может быть достигнута только при условии постоянной революционной борьбы»362.

В результате после одного из его выступлений на митингах в защиту Аскасо, на которых разоблачалась политика репрессий республиканского правительства в отношении рабочего класса, Дуррути был осуждён за «оскорбление властей». Пресса отреагировала на судебное разбирательство и опубликовала новость о его аресте, но на самом деле всё не зашло так уж далеко: ему всего лишь пришлось исполнить бюрократическую процедуру «уведомления».

Однако новость обеспокоила Дуррути: он думал о том, как это происшествие взволнует его мать. Буэнавентура поспешно отправил письмо, успокаивая своих родных и одновременно, отвечая на письмо, в котором семья советовала оставить революционную деятельность и окончательно приехать в Леон. Дуррути не первый раз получал такого рода письма; мы уже рассказали о его жизни в Париже, когда он из тюрьмы ответил своему брату Педро, затрагивая эту же тему. На этот раз, хотя ответ Дуррути похож на предыдущие, тем не менее стоит воспроизвести его, так как в нём приводятся интересные биографические данные:

«Я думаю, вы уже прочли в мадридской La Tierra новость о моём аресте. Я не знаю, кто является её автором, но на самом деле со мной всё в порядке. Моя жизнь идёт в обычном ритме. Я не прерывал мою работу ни на минуту и, как обычно, посещаю профсоюзы...

Арестован Аскасо, но мы надеемся, что он вскоре выйдет на свободу... Причина в том, что он был среди людей, разыскиваемых полицией, и та решила задержать всех поголовно. Я вам ещё раз говорю: нет никакой опасности.

Сейчас поговорим о письме, посланном мне Перико, где, по его словам, он выражает ваше общее мнение.

Перико советует мне прекратить тот образ жизни, который я сейчас веду, и вернуться в Леон, чтобы опять поступить рабочим в машинные мастерские.

Один из его доводов — сложность надвигающегося экономического кризиса, который обрушится на меня, как на первую свою жертву; и другой — я должен оставить борьбу, то есть, по его словам, “каждый должен быть сам за себя” ...

Я не обижаюсь на эти советы, потому что знаю: вы любите меня и хотите быть рядом. Но вы никак не поймёте, что я — другой и не похож на моих братьев. Когда мы жили вместе, думаю, без особого напряжения ума вы, наверное, заметили, что между нами — огромная брешь в отношении манеры мышления и самой жизни. С самого раннего возраста первым, что я увидел, было страдание. И если, будучи ребёнком, я не смог восстать против этого, то это произошло по причине детского, неразвитого сознания. Однако весь тот период незрелости сознания запечатлел в моей памяти бедствия моих бабушки и дедушки и боль моих родителей. Сколько раз я видел нашу мать проливающей слёзы из-за того, что не могла накормить нас, голодных! Тем не менее наш отец трудился без устали. Но если наш отец работал, почему же у нас не было вдоволь хлеба? Этот первый мой вопрос нашёл свой ответ: из-за социальной несправедливости. И так как на сегодняшний день, тридцать лет спустя, та же самая несправедливость продолжается, мне неясно, почему я, уже осознавая всё это, должен перестать бороться за её отмену.

Затем, я не хочу напоминать вам все трудности, которые пришлось пережить нашим родителям до тех пор, пока мы не подросли и не cмогли помогать семье, но нам необходимо было идти выполнять наш долг перед так называемой родиной. Первым ушёл на службу Сантьяго. Я всё ещё помню рыдания моей матери. Но что больше всего отпечаталось в памяти, так это слова нашего больного деда, почти уже без движения сидевшего перед очагом. Он стучал кулаками по коленям от бешенства, видя, как его внук должен отбыть в Марокко, в то время как сыновья богачей платили детям рабочих за то, что те вместо них снаряжались солдатами в Африку. ... Теперь вы понимаете, почему я буду продолжать бороться до тех пор, пока эти социальные беззакония существуют?»363.

С головой ушедший в страстную революционную борьбу, Дуррути почти не заметил, что беременность Эмилианне уже подходила к концу и роды приближались. В первых числах декабря 1931 года её отправили в родильный дом, где 4 декабря на свет появилась малышка; по прошествии времени её глаза напоминали взгляд Дуррути. Девочку назвали Колетт — наверное, выполняя желание Мими. Рождение ребёнка оказало сильное впечатление на Дуррути: не скрывая своей радости, он написал сестре Розе:

«Мими безумно счастлива, она здорова... Высылаем тебе несколько прядей волос малышки. Она тёмненькая, как ты. Все наши друзья говорят, что она хорошенькая... Приезжай к нам на несколько дней в Барселону — тебе понравится. Здесь у меня много друзей; некоторые сейчас в тюрьме, но скоро выйдут на свободу. Сейчас много работы: мы организовываем митинги в поддержку заключённых».

В этом письме есть один параграф, в котором Дуррути пишет следующее:

>«Я сообщаю вам, что вчера мне заплатили 2600 песет как компенсацию за несправедливое увольнение из Железнодорожной компании во время всеобщей забастовки августа 1917 года. Эти деньги пришлись кстати. Вчера Мими в первый раз вышла из дому (после родов) и с подругами купила много необходимых вещей и всё нужное для Колетт.
>
>Что касается сотни песет, которые ты собираешься послать мне, если ещё не выслала, не делай этого — сейчас я не нуждаюсь в этих деньгах...»364.

Процитированное письмо датировано 8 декабря 1931 года. Республика была провозглашена 14 апреля, и нужно было ожидать восемь месяцев для начала действия мер в рамках декрета об амнистии... Всё продвигалось настолько медленно!

Несколько дней спустя после только что приведённого письма Дуррути опять написал родственникам, сообщая о получении 100 песет. Он рассказывает о Колетт:

«Она уже улыбается. Наши друзья её обожают. Мими здорова и заботится о Колетт, как о принцессе. У неё много молока и хороший аппетит (...). Мы купили целую кучу вещей: шкаф, буфет, матрас, одеяла, простыни, кроватку для ребёнка, обувь… Много всего (...) Сегодня я не пошёл на работу, потому что вышли на свободу все мои друзья, и Аскасо тоже. Все эти дни я был очень занят работой в поддержку заключённых, требуя их освобождения. Я организовал страшный скандал на всю Барселону. Думаю, не удастся мне избежать тюрьмы.

То, что напечатали в Boletín de Asturias, пусть вас не волнует — мне написали из Овьедо и говорят, что всё в порядке (...). Росита, соберись и приезжай к нам в Барселону... Я тебе приготовлю постель — теперь у нас есть матрас».

Мими добавляет несколько строчек от себя:

>«Моя дорогая Колетт спит у меня на руках; я без устали смотрю на неё...»365.

Упоминание в письме Дуррути возможности его ареста подтвердилось наполовину: через несколько дней, во время митинга, организованного в Хероне, на котором он должен был выступать. Когда Дуррути прибыл на железнодорожный вокзал этого города, то стоило ему выйти из вагона — как полиция задержала его прямо на перроне и отвела в полицейский участок, где инспектор предоставил ему обвинение в «организации в Париже покушения на Альфонсо ХIII». Дуррути сообразил, что весь тот фарс преследовал одну цель: задержать его на несколько часов и таким образом воспрепятствовать выступлению на митинге. Он предупредил полицейского о том, что комедия может дорого обойтись, так как не думал, что рабочие развесят уши и поверят в справедливость обвинения в покушении на короля, свергнутого и осуждённого Республикой... Пока Дуррути спорил с инспектором, позвонил гражданский губернатор, приказывая освободить задержанного. Полицейский извинился, и Дуррути покинул участок. Но эта свобода была результатом не «сердечной доброты» губернатора, а действий комиссии рабочих, которые, узнав об аресте оратора, пришли в губернаторский кабинет и потребовали объяснений. Губернатор не пожелал выглядеть шутом и объявить, что арест произошёл по причине покушения на низложенного монарха. Он сказал, что это была простая мера проверки документов; арестованный будет незамедлительно освобождён, и митинг состоится.

Темы Дуррути для выступлений всегда были полны аргументов против политики республиканского правительства, но на митинге в Хероне сами власти посредством его ареста предложили ему прекрасную тему: «Если не хватало доказательств, чтобы убедиться в том, что мы продолжаем жить при монархическом режиме, то наш гражданский губернатор их предоставил в полной мере. Он попытался задержать меня за мои революционные действия, направленные на ликвидацию самого злейшего из монархов Испании...» Делегат губернатора был вынужден молча снести оскорбление и выслушать овации и одобрительные возгласы трудящихся Хероны.

Вернувшись в Барселону, Дуррути не смог сдержаться и написал своей сестре о том, как он подшутил над гражданским губернатором Хероны: 

«Видишь, Росита, мой инстинкт не подвёл меня. Республиканские власти хотели задержать меня за мои прошлые конспирации против монархии. Трудно поверить в такую экстравагантность...! Однако к делу: на этот раз мы все выезжаем в Леон: Мими, Колетт и твой неблагодарный брат»366.

С августа 1917 года нога Дуррути не ступала в Леоне. В декабре 1931-го исполнялось четырнадцать лет с тех пор, как он не видел свою семью и не разговаривал спокойно с друзьями детства, а сейчас уже членами НКТ и анархистами.

Однако эта поездка не стала для Дуррути увеселительной, а напротив, полной печали. Его сестра сообщила: «Отец очень слаб и болен — постарайся приехать, чтобы успеть обнять его в последний раз». Сестра была права: отец Дуррути скончался, пока тот на поезде ехал в Леон.

Похороны старика Сантьяго Дуррути превратились в большую рабочую демонстрацию. ВСТ и НКТ не только выразили свою искреннюю признательность старому социалисту, но также солидарность и поддержку его сыну, «проклятому леонской церковью и буржуазией».

После погребения профсоюзы НКТ предложили Дуррути остаться на несколько дней в Леоне, c тем чтобы организовать митинг на арене для боя быков и корриды этого города.

На фотографии, сделанной во время этого акта, Дуррути выглядит хорошо одетым, чем он обязан своей семье. Роза и его мать — Анастасия — всегда утверждали: «Буэнавентура — миллионер, но мы всегда одеваем его с ног до головы, когда он приезжает в Леон, и ещё покупаем билет на обратную дорогу».

НКТ Леона задумала крупномасштабный митинг и поэтому пригласила всех шахтёров провинции. Местные касики и церковная верхушка оказали давление на команданте Гражданской гвардии, чтобы он под любым предлогом помешал рабочей демонстрации. Такой предлог был найден — нападение на банк Хихона; именно по причине такого обвинения они хотели отвезти Дуррути под конвоем в Овьедо.

Дуррути уже привык к обвинениям в преступлениях, и после того, что произошло в Хероне, его уже нельзя было ничем удивить. Выслушав команданте, Дуррути пристально посмотрел на него и сказал:

>«Вы знаете, на что были потрачены эти деньги? На то, чтобы преподнести вам Республику на подносе! Не кажется ли вам, команданте, что лучше всего оставить всё как есть и позволить мне выступить завтра на площади... разве только вы предпочтёте иметь изрядные беспорядки в Леоне»367.

Как и было намечено, на следующий день площадь для корриды была переполнена — ведь на ней собрались не только рабочие леонской провинции, но и из приграничных областей Галисии, Хихона и даже Вальядолида. Митинг возглавил секретарь местной организации НКТ Лауреано Техерина. Дуррути был единственным оратором и в родном Леоне обращался к своим старым знакомым. Это был не просто акт пропаганды, а долгий, доверительный разговор. Дуррути постарался говорить без высокопарных выражений, в спокойном и доверительном тоне. «Простыми словами, подкрепляя свои высказывания энергичными жестами, он проанализировал процесс несостоятельности Республики, объясняя его причины для разрешения социальных и политических проблем страны. После такого основательного разъяснения он подчеркнул, что Испания переживает пререволюционный период, что в среде рабочего люда зарождается революция. В тот день, когда она свершится, это будет уже не мятеж, не потасовка, а настоящая и глубокая революция, которая свергнет буржуазный строй — религиозный, государственный и капиталистический. В результате этого тотального разрушения родится новое общество, построенное рабочими и крестьянами, без привилегированных и паразитов, которое обеспечит хлеб и свободу для всех, потому что хлеб без свободы превращается в тиранию, а свобода без хлеба — ложь. Однако, отметил он, для того, чтобы такая революция претворилась в жизнь, необходимо, чтобы все без исключения рабочие совместными действиями достигли классового сознания, и чтобы все действия имели одну-единственную цель: разрушить цепи рабства, чтобы почувствовать достоинство ощущения свободы. И не забывайте, что нет такой революции, которая могла бы произойти в рабстве, — только в условиях свободы и вместе с ней. Вперёд, к освободительной революции, всегда вперёд к социальной революции, постоянной и бесконечной!»368.

Энтузиазм, овладевший Дуррути и заразивший народ Леона, не был чем-то новым для него. Он всегда был оптимистом. Его вера в революцию походила на религиозную. Для него она являлась неизбежностью, которая рано или поздно свершится; но в результате каждодневной борьбы, в которой будет формироваться новый человек. Один из друзей Дуррути — Пабло Портас — приводит свидетельство о революционном энтузиазме Дуррути, вспоминая один из самых трудных моментов для НКТ после восстания 8 декабря 1933 года. В те тяжёлые дни, когда тюрьмы заполнились рабочими, а НКТ и анархизм сурово преследовались, Дуррути сказал Пабло: «Революцию надо понимать, как длительный процесс, состоящий из продвижений вперёд и отступлений; активисты не должны падать духом в ситуациях всеобщей депрессии (...). В таких обстоятельствах необходимо зарядиться энергией, извлечь уроки из прошлого и подготовиться для наступления в нужный момент». Дуррути подчёркивал: «Увидите: по мере того, как положение будет осложняться, рабочий класс наконец отбросит страх и займёт подобающее ему место. Важно, чтобы мы тем временем могли удержать достигнутые позиции и не отступать под давлением пессимизма…. Да, я знаю, что в процессе гибнут один за одним наши лучшие товарищи и друзья, но такие потери логичны, они необходимы — без них не будет урожая; они для революции — как солнце и вода для растений...»

«Многие из нас считали, что Дуррути был фанатиком революции, так как куда бы мы ни обратили взгляд, повсюду — наши товарищи, загнанные в тупик репрессиями, а большинство рабочего класса никак не реагировали на эту анархистскую сангрию, наполнявшую до отказа футбольные поля или арены для боя быков...»369.

# Глава Х. Восстание в Альт Льобрегат

В то время как социальное положение с каждым днём ухудшалось, депутаты и министры на бесконечных заседаниях парламента работали над созданием новой конституции в рамках Второй Республики.

Обсуждение статьи 26 — относительно отделения церкви от государства и ограничения церковного участия в общественной жизни страны — раскололо политическое единство правительства. Наконец, 13 октября 178 голосами была принята указанная статья; 59 высказались против; радикал-социалисты воздержались, аргументируя тем, что содержание этого пункта было слишком мягким. Мигель Маура и Алькала Самора сочли, что был нарушен дух «Сан-Себастьянского пакта», и заявили о своём выходе из правительственного кабинета. Выходившие в отставку объявили, что их решение окончательно и бесповоротно. Социалисты и республиканцы преодолели кризис, формируя новое правительство, без представителей правых сил. Мануэль Асанья остался на посту министрa обороны и также заместил Алькалá Самору в должности премьер-министра. Сантьяго Касарес Кирога заменил Мауру в Министерстве внутренних дел. В результате такой реорганизации, в рамках которой начальником Морского флота стал ещё один деятель из партии Асаньи, по имени Хосе Хираль, образовалось правительство республиканского профиля, из одних только социалистов. Оно могло управлять страной без помех со стороны крупной буржуазии и церкви.

При таких обстоятельствах ничто не препятствовало правительству претворять в жизнь более гибкую политику, находя решения срочных проблем: рабочей забастовки и аграрной реформы. По крайней мере, народ ожидал именно этого. Однако вновь республиканские правители не оправдали надежд рабочего класса и крестьянства. Вместо того чтобы заняться решением насущных вопросов, кабинет министров ещё более осложнил общественное положение, приняв 20 октября Закон о защите республики. Что касалось государственных функций, то этот закон значительно укрепил авторитет Министерства внутренних дел, что даже Мигель Маура со своего депутатского кресла воскликнул: «Вот как приятно быть министром внутренних дел!»

9 декабря 1931 года парламент (Кортес) принял самое неуместное решение, которое только можно представить: 362 голосами «за» Алькалá Самора был избран президентом Республики. И вот Алькалá Самора, подавший в отставку ввиду своего несогласия со статьёй 26, возвёл противоречие до самой высокой степени, соглашаясь стать верным защитником упомянутой Конституции.

11 декабря президент Республики торжественно поклялся перед парламентом в верности своему посту. Этот день был объявлен национальным праздником, что откровенно противоречило положению в стране: в Сарагосе — всеобщая забастовка; в шахтёрской области Астурии рабочее недовольство выросло до таких размеров, что бастующие занимали фабрики; Гражданская гвардия изгоняла рабочих, и не всегда мирным путём: так, именно в тот день в Хихоне один человек был убит и 11 ранены выстрелами. 31 декабря в Кастильбланко, небольшом сельском посёлке провинции Бадахос, уже несколько недель бастовали крестьяне. Касарес Кирога приказал Гражданской гвардии навести порядок в этой местности. Вход в деревню Гражданской гвардии потряс жителей, и, решив, что лучшей защитой будет нападение, они окружили здание небольшого гвардейского участка и покончили с гвардейцами. Ответ Заслуженной (Гвардии) последовал незамедлительно, и в посёлках Альмарача, Хереса, Кальсада де Калатрава, Пуэртольяно и Арнедо вспыхнули репрессии; только в последней деревне при разгоне крестьянской демонстрации, требовавшей хлеба и работы, были убиты шесть человек и ранены 30. Газета Tierra y Libertad, орган ФАИ, огромными буквами напечатала заголовок: «Гражданская гвардия похитила Испанию» и поместила фотографии, освещающие события.

В Каталонии дела обстояли ещё хуже. В долине Альт Льобрегат и Кардонер после событий июня 1931 года резко ухудшилось положение рабочих, добывающих калий. Компания принадлежала англичанам, и те обращались с шахтёрами, как колонисты. Гражданская гвардия по приказу хозяев арестовывала наиболее строптивых. Здания профсоюзов занимались гвардейцами. Запрещалась продажа рабочих газет, и прямо на улицах по любому поводу задерживались рабочие. Трудящиеся, в основном эмигранты шахтёрской зоны в Картахене, были на грани: одни выказывали желание вернуться в родные места, а другие — броситься в волны насилия. Активисты НКТ и анархисты собрались, чтобы обсудить, как организовать недовольство рабочего люда и направить его в русло пролетарского самоутверждения, поднимая дух сопротивления рабочих и укрепляя их сознание и революционные навыки. Идея восстания и провозглашения либертарного коммунизма росла с каждым днём. На этой встрече НКТ и анархистов должна была также состояться пропагандистская кампания как средство подготовки сознания для совершения намечаемого проекта. Висенте Перес («Комбина»), Артуро Парера и Буэнавентура Дуррути начали пропагандистские действия в первых числах 1932 года. На митинге в Саллентe речь Дуррути носила взрывоопасный характер: 

>«Он сказал рабочим, что необходимо возобновить революцию, которую республиканцы и социалисты оставили в состоянии неопределённости, что буржуазная демократия потерпела поражение, а полное освобождение рабочего класса возможно только после экспроприации общественного богатства, присвоенного буржуазией, и отмены государственных структур. Посоветовал шахтёрам Фигольса подготовиться к финальной битве и показал им, как делать самодельные бомбы из жестянки и динамита»370.

Воинственный тон Дуррути соответствовал тематике момента. Фелипе Алаис из тюремного заключения в Барселоне в своих статьях, которые он посылал в газету, призывал к восстанию: «Прошло то время, когда мы шли в бой в этой стране, сжимая в руках авторучки. Испания содрогается только от огромных газетных заголовков, но не способна адекватно реагировать на посягательства, происходящие в общественной жизни.

Прошло время теоретических протестов и организаций динамичных демонстраций. Всё необходимое уже давно сказано, и также известно то, что народ, терпящий оскорбления, их заслуживает.

Условности достигают таких трагических крайностей, как предположение, что в Испании зарождается диктатура, в то время как она, благодаря политическим инициативам социалистов и республиканцев, уже действует несколько недель, полная сил и без должного ей сопротивления. Что могут ожидать от социалистов те, кто в течение пятнадцати или двадцати лет заслуженно называл их изменниками? И что ждёт от них кучка простаков, поднимающих руки, объявляя «сейчас» банкротство демократии, всегда бывшей ядом, кнутом и намордником?

Никогда испанский народ не был таким покорным, как теперь, и никогда не терпел такие жестокие расправы. Не надо даже объяснять мораль всех этих событий; необходимо сказать, что если не произойдёт подлинной реакции на унижения (то есть жизни без самых элементарных свобод и не имея прав на саму жизнь), если покорность продолжит маскироваться в бессмысленные слова, которые, как листья, уносит ветер, вместо того чтобы храбро атаковать причину зла не в статьях и речах, то мы продолжим накапливать склады дыма, претендуя на место в списке мучеников, но уже не будем анархистами»371.

Спустя несколько дней после митинга в Саллент весь шахтёрский район в Альт-Льобрегат и Кардонер был охвачен революционным движением, провозглашающим либертарный коммунизм (18 января 1932 года). Восстание достигло Манресы — туда вступили вооружённые рабочие с намерением занять посёлок и провозгласить отмену денег, частной собственности и государственных властей. Искра революции зародилась в Фигольсе, и Фигольс был последним, уступившим натиску армии. Посёлок в течение пяти дней жил под контролем революционеров, и всё это время — в рамках движения либертарного коммунизма. Корреспондент Tierra y Libertad, посланный на место событий, написал:

«В шахтёрском районе, где движение одержало победу, работают разные люди. Но это люди, всегда жившие под гнётом эксплуатации, и для подавления их требований — какими бы справедливыми они ни были — всегда использовался режим, отказывающий рабочим в праве на жизнь. Все революционеры, в основном синдикалисты, были вечными мятежниками, постоянно живущими в условиях несправедливости, хорошо знавшими шахту и тюрьму, морские суда и Гражданскую гвардию.

Казалось логичным, что, одержав победу и сочтя буржуазный режим окончательно разгромленным, они отомстят за долгие века угнетения; что, движимые ненавистью, они набросятся на представителей государства (гвардейцев, судей, священников, и др.) и разорвут их без капли жалости.

Но эти люди — существа благородные и идеалисты, — победив и провозгласив социальную революцию, не подумали о старых оскорблениях: они не пожелали кровопролития, даже не позаботились о том, чтобы унизить тех, кто столько раз унизил их самих. Захватив оружие, они предотвратили нападение противника, поставили охрану, чтобы не быть захваченными врасплох, и, предоставив всем полную свободу, продолжили работать так же, как и перед событиями. Они ни на минуту не сомневались: победа революции не означает освобождение от тяжкого труда добычи угля из недр земли.

Именно так поступали анархисты — люди, преступившие границы законов, постоянно называемые убийцами, ворами и профессиональными злодеями. Во главе стояли командующие мятежом, революционеры, вдохновляющие всех своим примером, которые, по словам деятелей из области драматургии, парламента и даже самого правительства, типа Муньоса Секи, посвящают себя революционным движениям только лишь для удовлетворения самых низких аппетитов и движимы неведомыми мотивами.

В Салленте, Сурье, Берге, Фигольсe и Кардоне революционеры контролировали ситуацию несколько дней. И нигде не произошли кражи, убийства, акты насилия. Ни один мертвец не засвидельствовал бы жестокость со стороны вечно преследуемых, или кражу во имя обогащения, или насилие для удовлетворения низких аппетитов.

Во всех посёлках наблюдается одно и то же действие. Рабочие оживлённо приветствуют победу социальной революции, занимают здания муниципалитетов, упраздняют деньги, покупают используя талоны-расписки. Но нигде нет меcта грабежам или бесчинствам; ни в одной из деревень трудящиеся не думают, что успех революции должен освободить их от трудного рабочего дня...

Так действовали революционеры из Кардонера и Льобрегата (...). И поэтому движение достигает своей полной реализации. Впервые либертарный коммунизм стал полной и живой реальностью. И везде щедрые, благородные и сердечные идеи утопического анархизма неистово сверкали наперекор ненависти, обидам и сражениям.

Произошедшее в этих населённых пунктах имеет столь огромное значение, так сильно повлияет на ход испанской революции, что в качестве социологического явления заслуживает глубокого и тщательного изучения со стороны наших учёных, правителей и политиков. Что касается рабочих, то они, без сомнения, вынесут ценные уроки из практических действий шахтёров из Саллента и Фигольса...»372.

Как же отреагировало правительство на этот бескровный рабочий мятеж? Мануэль Асанья, глава кабинета министров, выступил перед палатой депутатов и заявил, что речь идёт о революционном движении, нити которого вели за границу, и что необходимо срочно подавить его. Он запросил у палаты вотум доверия — та его предоставила.

Асанья отдал драконoвcкие распоряжения генерал-капитану Каталонии: немедленно подавить народную инициативу. Войска вначале заняли посёлок Манреса, и затем, после трёх дней сражений, когда Фигольс сдался, шахтёрский регион усмирился.

Либертарная коммунистическая мечта просуществовала всего лишь одну неделю, и идеалисты — те, которые остались в живых, защищая революцию, — были брошены в тюремные застенки или депортированы на территорию Испанской Гвинеи.

Контрреволюция взяла своё, и Закон о защите Республики строго воплотился в жизнь. Губернаторы Барселоны, Валенсии, Севильи и Кадиса, согласно полученным приказам, произвели облавы в среде анархистов с целью задержать наиболее опасных профсоюзных активистов, пропагандистов и интеллектуалов НКТ и ФАИ.

Охота за людьми началась 20 января. На рассвете в Барселоне окружили и атаковали дома активистов. Одним из первых арестовали преподавателя Томаса Кано Руиса: «Брошенный в застенки Главного полицейского управления, без связи с внешним миром, скоро я понял, что речь идёт об облаве в стиле Мартинеса Анидо»373.

Карцеры заполнились подозрительными людьми; после должного и упрощённого отбора, одних направляли на морское судно, а других — в тюрьму.

Братьев Аскасо (Франсиско и Доминго) задержали 21 января, гдето в полдень, а ещё раньше утром арестовали Дуррути. Во второй половине дня 22-го числа все отобранные для целей депортации были направлены в порт, на корабль «Буэнос-Айрес» (собственность Трансатлантической компании), бесплатно предоставленный правительству.

Военно-морской корабль «Кáновас», пока шла посадка, привёл в боевую готовность свои орудия. Моряки на борту вели наблюдение за арестантами; в боевой позиции и держа ружья на прицеле, они в любой момент могли нажать на курок. На полу трюмов не было ни соломы, ни подстилок — ничего, что как-нибудь могло заменить матрас или одеяло. Находясь под постоянным надзором в самом трюме, единственное, что могли свободно сделать пленники, — это подышать свежим воздухом у световых колодцев судна. Скудная вода и пища, сам груз напоминали времена торговли рабами. Республика превратилась в эксплуататоров-рабовладельцев. К этим ужасным условиям добавился запрет на посещения, передачу продуктов или писем. Арестанты пробудут на корабле вплоть до 11 февраля, когда «Буэнос-Айрес», следуя правительственному приказу, поднимет якоря и последует в неизвестном направлении...

# Глава XI. Пароход «Буэнос-Айрес»

Когда 20 января стихло волнение полицейской облавы, активисты, которым удалось спастись (среди них — Ортис, Санс и Гарсия Оливер), тотчас же встретились и после обмена мнениями вынесли решение оказать давление в соответствующих профсоюзных организациях и мобилизовать Центральный комитет НКТ, с тем, чтобы объявить всеобщую забастовку по всей Испании. Это являлось единственной мерой, которая могла бы заставить правительство отменить депортацию.

Профсоюз работников фабрик текстильной промышленности провёл срочное собрание и вынес решение начать забастовку. Гарсия Оливер был избран делегатом на пленарное собрание Национального комитета, который находился в Барселоне и работал под руководством Анхеля Пестаньи, его генерального секретаря. Чтобы детально рассмотреть это событие, мы прибегнем к докладу Гарсии Оливера в адрес своего профсоюза:

«Национальный комитет собрался вечером 9 февраля. На нём среди других делегатов присутствовали Гарсия Оливер и секретарь.

Пестанья зачитал сообщения, присланные в ответ на циркулярное письмо разными региональными организациями, в котором, по требованию филиалов из Арагона, Рьохи и Наварры, ставился вопрос о необходимости всеобщей забастовки по всей стране или других мер для воспрепятствования депортаций, объявленных правительством.

Леванте ответила утвердительно: за забастовку; Галисия, несмотря на огромные потери в результате репрессий, также высказалась «за», обещая сделать возможное и невозможное для расширения стачки по всей провинции; Астурия также одобряла эту меру, предлагая как можно быстрее начать агитацию для полнейшего успеха забастовки; Арагон, Рьоха и Наварра информировали о предварительном собрании с областными делегациями и общей готовности к забастовке; филиал Центра ввиду слабого влияния предлагал объединить рабочую агитацию вместе с комиссией Национального комитета для аудиенции с правительством, и потребовать отмену депортации.

Затем Пестанья заверил, что ответ от объединений из Каталонии, Андалузии, с Балеарских островов и Севера не пришёл, и добавил: «Позавчера, в воскресенье, я написал письма всем региональным организациям». Он сообщил, что в результате опроса o приемлемости всеобщей забастовки с требованиями отменить депортации большинство совпадают во мнении провести крупную пропагандистскую кампанию, независимо от последующего оптимального решения. «Позвольте сообщить вам, — добавил Пестанья, — что я послал упомянутое циркулярное письмо, не проведя консультации с Национальным комитетом, так как речь идёт о не особо важном вопросе, и таким образом мы выигрываем время».

Гарсия Оливер возразил Пестанье, что тот допустил целый ряд ошибок:

«Первое: Принял решение касательно столь сложного вопроса от своего имени (...), за спиной Национального комитета, (...). Позиция Пестаньи — это узурпация полномочий... злоупотребление доверием в силу обладания печатью Национального комитета.

Второе: Изменил ответы региональных филиалов, так как единственным проголосовавшим за пропагандистскую кампанию был Центр, а другие высказались за всеобщую забастовку.

Третье: Пестанья выслал циркуляр каждому региону в отдельности, объявляя “нет — всеобщей забастовке”; таким образом создавалось впечатление, что большинство проголосовало за такое решение, когда на самом деле всё было не так. Это — преднамеренное и предательское действие в отношении к конфедеральнoму пролетариату, оно воспрепятствовало отмене депортаций... Исходя из вышеизложенного, мы приходим к выводу, что поспешность со стороны правительства с понедельника — на следующий день после послания циркулярного письма — в отправлении корабля “Буэнос-Айрес” означало, что оно знало о том, что циркуляр Пестаньи препятствовал осуществлению эффективных протестов Национальной Конфедерации трудящихся; также мы приходим к выводу, что при отсутствии этого циркуляра депортированные не были бы высланы вообще. Это подтверждает факт: прошло много дней с момента событий в Фигольсe как вдруг, неожиданно для всех, был отдан приказ для отправки судна.

Гарсия Оливер успел отредактировать отчёт своему профсоюзу и не смог расширить его в личном выступлении, потому что спустя несколько дней после отплытия «Буэнос-Айреса» был арестован и отправлен в Модело, где, пользуясь случаем, информировал узников о вышеописанном факте. Перед лицом предоставленных доказательств сто активистов, заключённых в застенках Модело, составили письмо и отослали его в анархистские газеты. В нём, ссылаясь на факты, они просят об «исключении Анхеля Пестаньи из НКТ, если сказанное Оливером Гарсией является истиной, в противном случае — исключить из рядов НКТ самого Гарсию»374.

Пока имели место описанные события, узники на «БуэносАйресе», отрезанные от внешнего мира, не зная своей дальнейшей судьбы, нетерпеливо ожидали своей участи, уготовленной для них правительственными мерами.

10 февраля, в 4 часа и 45 минут пароход «Буэнос-Айрес» отходил из барселонского порта в неизвестном направлении, хотя и ходили слухи что в Африканскую Гвинею. В тот день Эмилианне написала полные волнения строки Федерации французских анархистов, сообщая о депортации Дуррути и его товарищей:

«У нас в доме царит отчаяние. Этим утром, в четыре часа, “БуэносАйрес” отплыл из порта Барселоны по направлению к Гвинее, возможно — к Бате. На пароходе находятся 110 арестованных; он должен остановиться в Валенсии и Кадисе и взять других активистов, ожидающих депортации в этих портах. Нам не разрешили подняться на борт для прощания. Только маленькие дети в сопровождении матросов смогли обнять своих родителей. Нашу малютку Колетт, двух с половиной месяцев, принесли на корабль, и Дуррути поцеловал её на прощание. После его ареста, приблизительно три недели назад, мы не видели узников и не имели возможности поговорить с ними». Пока пароход находился в порту, Дуррути и ряд его товарищей объявили голодовку, и именно поэтому Дуррути, Аскасо, Перес Фелиу и Масана были помещены отдельно от других депортируемых. Все газеты Испании, за исключением La Tierra, рабски приветствовали позицию министра внутренних дел на основе самой вероломной клеветы для оправдания депортации. Solidaridad Obrera была запрещена.

«Налицо парадокс испанской Республики: в то время как 110 пленников на борту “Буэнос-Айреса” депортируются без предварительного суда (большинство из них не участвовали в восстании в Фигольсе), монархисты беспрепятственно конспирируют, крупные помещики оставляют пустовать угодья, a крестьяне умирают с голода. Известный “закон обороны республики” неприменим против её врагов, а только лишь против рабочих, единственным преступлением которых является их последовательность и верность своему классу.

Каким образом социалисты, сотрудничавшие с Примо де Риверой, сейчас могут быть заинтересованы в рабочих требованиях? Око за око, зуб за зуб — таким должен быть наш закон. Несмотря на расставание с друзьями и дорогими нам людьми, мы не чувствуем себя побеждёнными, не опускаем голову, а продолжаем сопротивление в подполье»375.

Депортированные, благодаря перу Аскасо и пелёнкам маленькой Колетт, для переправки письма сообщили:

>«Дорогие друзья! Кажется, начали сдувать пыль с компаса. Отплываем. Вот слово, выражающее столь многое. Отправляться в путь — значит немножко умереть. Но для нас, не поэтов, прощание — всегда было символом жизни. В постоянном пути, вечно в дороге, подобно блуждающим евреям без родины; за границами общества, где для нас нет места, мы принадлежим к классу эксплуатируемых, нам нет места в этом мире, отправление в путь всегда было знаком жизнестойкости. Разве важно то, что мы отдаляемся, зная, что продолжаем пребывать здесь, в мыслях и делах наших эксплуатируемых собратьев? Это не нас изгоняют, а наши идеи; мы уйдём, но идеи останутся. И именно идеи заставят нас вернуться, и именно они дают нам силы, чтобы жить.
>
>Бедная буржуазия, нуждающаяся в таких мерах для продолжения своего существования! Нас это не удивляет. Она вступила с нами в борьбу, и её защита логична. Пусть она мучает, изгоняет, убивает. Никто не умирает без ответных ударов. Звери и люди в этом схожи. Жаль, что эти удары приводят к жертвам, особенно когда от них гибнут наши братья. Но это — неизбежная закономерность, и мы должны принять её. Пусть их предсмертные мучения будут короткими. Нашу радость не могут остановить стальные плиты; когда мы думаем об этом, знаем: наши страдания — начало конца. Какая-то часть приходит в разрушение и умирает. Эта смерть — наша жизнь, наше освобождение. Так страдать не означает страдать; напротив, это сама жизнь, давнишняя мечта; она означает содействовать реализации и развитию идеи, питающей наши мысли и наполняющей смыслом нашу жизнь.
>
>Отправляться в путь — это жить! Мы не говорим вам “прощайте”, а — “до скорого”!»376

Революционный подъём 18 января в Альт Льобрегат стал детонатором процесса, уже давно назревавшего в Испании. Шахтёры смогли воплотить теорию в практику, a теория, претворённая в практику, станет движущей силой, которая даст заряд всей общественной борьбе в стране. Судно «Буэнос-Айрес» замышлялось как тормоз; однако правительство посредством депортации не достигло ничего иного, кроме приноса добавочного топлива в котёл революционной деятельности. Доказательство тому — в храбром действии анархистских групп из Таррасы: спустя четыре дня после отплытия корабля они занимают здание муниципалитета, устанавливают красно-чёрное знамя и провозглашают либертарный коммунизм. Обе попытки были подавлены грубой силой государства, но в истории пролетарской борьбы эти поражения равнозначны победе, потому что помогают рабочим избавиться от страха; и без этого груза революция обретает крылья и летит вперед. Подобный психологический феномен обычно не принимают во внимание близорукие историки и продажные писаки.

Эмилианне Моран была права, когда вспоминала о законе талиона, отодвигая на задний план чётки жалобных стенаний. Франсиско Аскасо подтверждает её идеи, когда определяет депортацию, как защитный механизм буржуазии.

Это — логичное действие смысла борьбы, которая становится сознательной. Гарсия Оливер протестует из тюремных застенков, когда от имени узников намеревается оправдать политический коллаборационизм, лишающий сущности саму борьбу:

«Мы, в настоящее время томящиеся в заключении, стоящие под огнём сражений во имя победы революции, разгорающейся на всём широком фронте Иберии, глубоко шокированы; нам грустно и тоскливо читать в газетах о частом проведении митингов, где наряду с анархистами участвуют политики парламентского меньшинства под названием “Левые революционные федеральные экстремисты”. Неважно то, что не придаётся значения стремлению политического меньшинства к росту, под маской революционеров. Но если сами анархисты фактом своего присутствия и сотрудничества одобряют лживые обещания политиков от парламентского меньшинства, то расстояние между этими двумя позициями представляется огромной пропастью. Анархисты не только должны отказать в сотрудничестве с любыми политиками, но и, с позиций активистов, их долгом является неустанно предупреждать массы о замаскированной опасности, таящейся в политике.

Хотя такие акции организуются под предлогом солидарности с нами, узниками и депортированными, мы не должны соглашаться с ними. Потому что для нашей защиты нам достаточно чувствовать наш долг анархистов (...). За рамками пролетарской революции все дороги закрыты. Парламентское действие для нашего поколения, живущего во времена послевоенной эпохи, — настолько старая и бесполезная вещь, как христианизм для потомков Французской революции.

С нашей стороны сейчас как никогда можно поддерживать веру в возможность реализации наших анархистских идеалов. После факта существования коммунистического либертарного общества в Альт Льобрегат наши сердца должны переполняться от энтузиазма, потому что уже довольно далеки те времена, когда быть анархистом означало жертвовать свободой и жизнью в имя общества, в котором будут жить будущие поколения.

Сегодня не существует невозможного — сегодня мы боремся сами за себя. И поскольку мы ведём войну, то приготовимся же к защите, без жалоб от ран, нанесенных врагами, а думая о лучшей защите от ударов и поражению противника»377.

# Глава XII. Гвинея — Фернандо Поо — Канарские острова

Правительство собралo арестантов из Андалузии в Кадисе, и как только «Буэнос-Айрес», забросив якорь за пределами порта, прибыл в бухту, он взял на борт новых пассажиров и, войдя в воды Атлантики, поплыл к Канарским островам. В тот февраль 1932 года они оставляли позади себя горящую землю — Испанию. Узники из Валенсии были посажены на эсминец «Санчес Баркайстеги» и в Лас-Пальмас присоединились к остальным.

Как мы уже рассказали в предыдущей главе, 14 февраля анархистские группировки из местности Тарраса захватили здание муниципалитета и провозгласили либертарный коммунизм. Это означало новые столкновения с Гражданской гвардией и новые жертвы.

В столицах других провинций проходят всеобщие или частичные забастовки. Падают от взрывов бомб телефонные столбы и электросети.

Правительство делает всё возможное, чтобы усложнить и без того трудную ситуацию: провоцирует правых — и только лишь на словах, — оглашая публично свои демагогические заявления. Между тем правые, принимая демагогию за реальную угрозу, предаются конспиративным действиям против Республики.

Рабочий класс, не разбираясь в парламентской риторике и не получающий от правительства ничего, кроме выстрелов, также объявляет войну.

Что же может делать при таких обстоятельствах правительство, которое на самом деле не управляет, однако стремится во что бы то ни стало удержаться у власти? Ответ один: установить между подданными и правителями свинцовую занавесь. И именно это предприняла команда Асаньи, с тем отягчающим обстоятельством, что по причине происхождения членов правительства и парламента (буржуазного и интеллектуального склада) огромный особняк на улице Сан-Херонимо превратился в самое большое заведение в Мадриде для приятного времяпровождения за чашечкой кофе.

На одном из спокойных заседаний парламента министр внутренних дел оповестил присутствующих высоких особ о том, что правительству удалось удачно выбрать место для высылки «мечтателей либертарного коммунизма». «Это Гвинея — её климат здоровее и благоприятнее, чем в Фуэртевентуре. Даже я подумываю посетить это местечко, чтобы провести несколько дней вместе с депортированными». Никто не возразил министру. Но кто знал, что же на самом деле представляла из себя Гвинея и где она находилась? Если и знали правду, то хуже для них; читатель сам сможет судить обо всём:

«Испанские владения в Гвинейском заливе с давних пор известны как места с нездоровым климатом. Жаркие берега до сих пор сохранили мрачные повествования о политических узниках. Те изгнанники, которым посчастливилось вернуться к своим очагам, в большинстве своём были сильно истощены и страдали от смертельных болезней. И всё это в порядке вещей. Колония находилась в знойной местности, покрытой густой растительностью, с жарким и влажным воздухом — настоящим раем для микробов, вредных микроорганизмов, вызывающих болезнь Шагаса у людей и животных, амёбную дизентерию, и, наконец, малярию в её самых опасных и не поддающихся лечению проявлениях. Спокойная красота гвинейского пейзажа таит в себе мрачные угрозы ростков смерти и болезней, которые представляют из себя препятствия для деятельности европейцев.

Тропическая атмосфера угнетает, утомляет, разрушает физические и моральные силы»378.

Таким был «благодушный рай», уготовленный правительством для арестантов, державших курс на место назначения в водах Атлантического океана.

В то время как «Буэнос-Айрес» плыл в «неизвестном направлении», на Иберийском полуострове к бунтарскому следу корабля-призрака прибавлялся тот факт, что шахтёры Альт-Льобрегат смогли посеять ростки либертарного коммунизма не только в сердцах рабочего класса, но и среди интеллигенции, что весьма беспокоило буржуазию. Сальвадор де Мадарьяга, отвечая на выступления безобидных критиков с целью поднять уровень развязавшейся полемики, высказал своё мнение:

«В январе 1932 года шахтёры Фигольса (Каталония) восстали против государственного порядка, провозглашая либертарный коммунизм и проводя всеобщую забастовку в трудолюбивой долине Льобрегат. “Что же представляет из себя либертарный коммунизм и с чем его едят?” — спросит нас читатель. Вот именно: с чем его едят? В этом месте авторы, известные своим незнанием испанского рабочего класса, обычно вставляют избитого содержания параграф об испанской неграмотности и невежестве рабочего класса. Потому что эти Дон Кихоты от анархизма и социального освобождения, так же, как и рыцарь из Ла-Манчи, предпринимали попытки противопоставить жёсткой действительности страны мечту, вдохновляющую их души; они не имели ничего общего с безграмотностью и вполне обладали способностью к чтению, вопреки утверждениям их обвинителей. Разве что в их сердцах живёт намного бóльшая способность к творчеству, чем вдохновение иностранных писак, критикующих их; вместо того, чтобы читать книги, они сами предпочитают создавать свои категории и цели и идти вперед с серьёзностью и верностью своим идеям, чему могли бы позавидовать многие эрудиты, уютно сидящие в библиотеках. Нам необходимо больше образования, как говорят все вокруг. Более глубокое образование необходимо для того, чтобы погасить веру этих просвещённых личностей»379.

Приведённая цитата вполне уместна.

Пароход «Буэнос-Айрес» причалил к Канарским островам для того, чтобы запастись углём и забрать узников из Валенсии и далее последовать к Гвинейскому заливу. В Дакаре на корабль погрузили бананы — единственную пищу для арестованных, путешествовавших в переполненных трюмах. В силу неполноценного питания, отсутствия гигиены и свежего воздуха некоторые заключённые заболели заражением крови, и при таких обстоятельствах корабль прибыл в порт Санта-Исабель Фернандо Поо, где все тяжелобольные должны были госпитализироваться. Ввиду такого положения дел капитан «Буэнос-Айреса», двоюродный брат генерала Франко, отправил в Мадрид телеграмму с запросом инструкций о дальнейших действиях. Министр морского флота Хосе Хираль отдал приказ направиться в Бату. Тотчас же приступили к погрузке больных на борт, и «Буэнос-Айрес», в сопровождении военного корабля «Кáновас», взял курс на Рио-Муни — местность, где находилась Бата.

Приказы и контрприказы, скудное питание и все другие обстоятельства этого «приятного вояжа» чрезвычайно утомили депортируемых — их нервы не выдержали напряжения, и они подняли бунт. Так как никто не ожидал подобной развязки, им удалось завладеть капитанским мостиком. Капитан, растерянный, как, впрочем, и сами повстанцы, быстро сообразил, что лучшим выходом из создавшегося положения будут переговоры, уступки мятежникам и мирное завершение мятежа. Единственным требованием было человечное обращение. В результате пленным были выданы двухъярусные кровати, улучшено питание и позволено выходить на палубу подышать свежим воздухом. Всё это могло быть сделано с самого начала путешествия, однако для предоставления нормальных условий нужно было восстать, показать клыки и, чтобы добиться своего, быть готовыми к пиратским действиям. Прямое действие — не простая риторика.

Так как невозможно было продолжать курс на Бату с больными на борту, корабль вновь взял курс к Канарским островам, где их поместили в больницу Фуэртевентуры. Затем судно взяло курс на Рио-де-Оро, однако комендант этого порта, Регераль отказался принять депортированных по той причине, что среди них находился Дуррути, по его мнению — убийца его отца. Что же делать? Опять запрос инструкций от Хираля — и вновь курс взят на Фуэртевентуру, с тем чтобы оставить на этом острове Дуррути и семерых других депортируемых. Снова корабль двинулся к берегам Африки. После двухмесячного плавания туда и назад в водах Атлантического океана судно «Буэнос-Айрес» окончательно пришвартовалось в Вилья-Сиснерос; всё указывало, что наконец прибыли к месту назначения. Правительство, планируя подобную «атлантическую экскурсию», продумалo все детали и в качестве хроникёра командировалo на корабль журналиста, с тем чтобы тот информировал испанскую общественность о курсе событий. Мы должны заметить, что его статьи — живописные рассказы самого настоящего отпускного вояжа, — вероятно, повлияли на Туньона де Лару, чтобы оценить его как «путешествия туда и назад, без высадки в Гвинее»380. Но в те дни наверняка ни один испанский читатель не уделил внимания развлекательному чтению на указанные темы. В мятежной Испании тех годов существовали более актуальные вопросы, такие как всеобщая забастовка в Оренсе: рабочие в последних числах марта подняли вооружённое восстание против губернатора и потребовали от своего земляка Касареса Кироги отправиться к самому дьяволу вместе с его Гражданской гвардией, «если нога гвардейцев ступала на галисийскую землю, то им не собрать костей»381.

В то время как страна брала уверенный курс на вооружённое восстание или гражданскую войну, в Фуэртевентуре, Дуррути и его товарищи считали дни заключения, а в Вилья-Сиснерос депортированные вели счёт с помощью песочных часов. Рамон Франко, неутомимый конспиратор, прибыл в Вилья-Сиснерос и предложил им организацию побега на парусном судне, подготовленном для таких целей. Франсиско Аскасо посоветовал ему другое: опровергнуть статьи «правительственного хроникёра» и опубликовать очерки с описанием реальных событий в ВильяСиснерос382.

Дуррути, со своей стороны, представил живое описание этого путешествия в письме своим родным, когда наконец завершились все перипетии трудного пути:

>«Пуэрто-де-Кабрас, 18 апреля 1932 года.
>
>Наконец закончились мои морские странствия, и, вступив на этот забытый остров, могу написать вам.
>
>Вчера я получил от вас первые вести, с тех пор как покинул Барселону. Это письма от Мими, Перико и других друзей. Вплоть до вчерашнего дня я был отрезан от всего мира, ничего не зная от вас. Республиканскому правительству не довольно депортации в самых преступных условиях, оно к тому же принуждает нас к самому строгому изолированию. Эти господа малодушны, они думают, что в силу наших революционных идей мы не способны чувствовать любовь и что наши близкие — бесчувственные создания, которых не интересует наша жизнь.
>
>Из газет вы, наверное, кое-что узнали о нашей одиссее. Мне понадобилось бы много бумаги и больше хладнокровия, чтобы описать вам огромную трагедию нашей депортации. Мы пережили глубоко трагичные моменты, когда всего самая малость спасла нас от расстрела несчастными матросами, которые, науськиваемые пьяными офицерами, чуть не нажали на курки, уверенные в том, что исполняют долг перед родиной.
>
>После я смог поговорить с одним из этих бедных служак, и парень, глубоко устыдившийся своего поведения на “Буэнос-Айресе”, рассказал мне: “если мы и взяли всех вас на прицел, то только потому, что офицеры сказали нам, что вы хотели прикончить нас. Я был на борту военного корабля, — продолжал матрос, — и мне сказали, что депортируемые намеревались убить моих товарищей и что с нашей стороны было бы трусостью позволить им сделать это. Под влиянием этих невразумительных слов и алкоголя мы сошли с борта “Кáновас”, чтобы пересесть на “Буэнос-Айрес” ... . А остальное вам уже известно”.

Именно это “остальное” мне нужно будет разъяснить испанским рабочим, когда мои ноги вновь ступят на иберийскую землю.

Здоровье моё в порядке. Тот факт, что я отделён от остальных депортированных, произошёл по воле правительства. Дело в том, что военный губернатор Рио-де-Оро — сын Регераля; и тот, узнав, что я находился на борту “Буэнос-Айреса”, сообщил правительству, что в случае моего прибытия в этот порт он подаст в отставку. Вот поэтому я нахожусь в Фуэртевентуре. Со мной семь товарищей; они были очень больны, но теперь здоровы или на пути к выздоровлению. Это место очень бедно и заброшено всеми правительствами, которые неумело управляли Испанией. Мы живём в казарме, и нам ежедневно выдают 1,75 песеты на пропитание. Эти господа из правительства считают, что у нас в карманах тысячи на оплату нашего хлеба. Наверное, они принимают нас за Унамуно или Родриго Сорьяно. Мы послали запросы в Мадрид и ожидаем ответа. Невозможно жить в казарме, не говоря уже о 1,75 песеты на день.

Жители острова были напуганы. Им сказали, что мы живьём едим младенцев. Но когда они увидели нас и познакомились поближе, то успокоились и позволяют детям играть с нами...

Вчера к нам пришёл один господин вместе с женой; раньше он был очень замкнут в обращении с нами. Сеньора хотела познакомиться со мной, потому что она тоже из Леона, но не из самого города, а из провинции. Эта пара — хорошие люди. Принесли мне книг и, наверное, просто из вежливости, пригласили меня к себе.

Не знаю, сколько времени продлится это изгнание. Мне не сообщили о причине этой ссылки. Когда меня задержали, то сказали, что я должен заплатить штраф за оскорбительные выражения на международном митинге. По прибытии в полицейский участок меня затолкали в застенки и оттуда сразу посадили на “Буэнос-Айрес”. Надеюсь, министр внутренних дел поставит меня в известность в отношении этого вопроса о штрафе, а также о том, сколько времени меня продержат на этом острове.

Как только я выйду на свободу, намереваюсь поехать в Леон и спросить депутата Нисталя, почему он проголосовал за мою депортацию. Кроме того, я хочу также спросить: почему Республика объявила войну географии и сожгла ли она все карты? Дело в том, что нас направили в Бату и не знали, что это такое. Из Баты — в Фернандо Поо, ничего не зная об этом пункте. Из Фернандо Поо — в Вилья Сиснерос для загрузки угля, когда там ничего нет, кроме песка...

Когда я вернусь в Испанию, господа социалисты, забывшие, что такое социализм, объяснят мне перед всеми рабочими, почему проголосовали за нашу депортацию. А мне они должны будут объяснить сотрудничество с монархистами и где те миллионы, которые я, по их словам, получил...

Если республиканцы и социалисты таким образом намереваются спасти Республику, то они ошибаются; в один прекрасный день мы, возмутители порядка, каждое утро идущие на работу и работающие на фабриках как рабы, зайдём туда как истинные хозяева, как рабочий класс — производитель общественного богатства»383.

О пребывании Дуррути в Фуэртевентуре мы располагаем свидетельством одного лица. Это не тот человек, о котором он пишет в своём письме; тем не менее свидетель рассказывает о контакте с нашим героем. Он пишет:

«Вы в своём письме упоминаете некого господина, но речь идёт не обо мне, так как вы говорите о женатом. Я же в те годы был холост и до сих пор всё ещё без семьи.

Правда, что мы были знакомы и что я одолжил ему книг, — к ним он питал настоящую страсть. Но когда Дуррути уехал, я перестал получать вести о нём. Он глубоко верил в анархизм, а я был его противником во всех наших спорах на тему идеологий. Но когда мой брат приехал в Барселону 20 июля 1936 года, на “Вилья-де-Мадрид” и один из официантов корабля обвинил его в фашизме, то он вспомнил, что видел, как мы разговаривали с Дуррути, и обратился прямо к нему, говоря, что он — мой брат. Для Дуррути этого было довольно — он поместил его в доме у друзей и таким образом спас от верной смерти (...).

Я помню, что этот анархист, человек действия и очень ловкий в своих делах, также был весьма сентиментален; когда он был у нас в ссылке, то прочёл мне отрывок из письма его подруги: она писала, что их малышка очень больна; он делал заметные усилия, чтобы дочитать письмо — эмоции душили его...»

Из того же источника:

«Дуррути вёл здесь спокойную и размеренную жизнь. Он просил у меня книг — ведь мы подружились. Проводил целые дни на набережной пристани. Ему чрезвычайно нравились женщины, и он пользовался у них успехом. С товарищами по ссылке он постоянно спорил, говоря им, что они ничего не понимают, и жаловался мне на их почти полную безграмотность. “Как вы будете идти вперёд по жизни?” — всегда говорил он им..»384.

На полуостровной территории Испании социальная обстановка всё ухудшалась. В первые дни после провозглашения Республики можно было бы обвинять «провокаторов» (по словам политиков — активистов ФАИ): Аскасо, Дуррути и Гарсию Оливера. Но по прошествии года, если указанные провокаторы были депортированы или сидели в тюрьмах, кто же тогда инициировал беспокойства? На самом деле ответственным за неспокойную обстановку было само правительство; оно всё ещё оставалось в неведении и не знало, что предпринять в стране, постоянно подвергающейся волнениям. Бастующих рабочих Барселоны, прибегавших к вооружённым действиям, сменяли крестьяне Андалузии; они занимали поместья, захватывали продовольственные склады. Также в Оренсе, Сарагосе или Логроньо массы восставали перед лицом невыносимой обстановки. И как всегда, средством разрешения проблем была вечная Гражданская гвардия, стреляющая направо и налево, нанося жертвы мирному населению, женщинам и детям. И как всегда, по словам правителей, ужасными зачинщиками упомянутого недовольства являлись “фаисты”; так как всё ещё теплились надежды включения НКТ в государственные структуры — по той причине, что в Конфедерации горстка членов продолжали работать над этой идеей. Об этом говорит Прогресо Фернандес в статье, опубликованной 12 мая 1932 года в El Desierto de Sahara:

>«...На сегодняшний день, находясь в условиях депортации, так же, как и на свободе, под гнётом трудностей, я заявляю мой протест против подобного стечения обстоятельств, я не признаю ни одного из политиков, говорящих от моего имени, и кроме того, отвергаю поддержку, ранящую моё достоинство, от лиц, придерживающихся линии “группы тридцати”, линии “умеренных” и “платежеспособных” Конфедерации, которые, по большому счёту, несут основной груз ответственности за заключения в тюрьмы, депортации и репрессии.

Сегодня более, чем вчера, мы обязаны избегать пагубных заблуждений в среде рабочих. Вместо того чтобы придавать им ценность нашей терпимостью, всегда эксплуатируемой подлeцами, идеями и деятелями, представляющими из себя анахронизм, мы обязаны разоблачить их в силу того, что они представляют. Мы не должны быть равнодушными к политическим партиям, а бороться с ними, со всеми без исключения. Как никогда, мы должны выказать по отношению ко всем им истинную и постоянную нетерпимость. Конфедерация, анархизм и революция стоят выше депортированных и заключённых. Принципы наших сражений — превыше всех нас и жертв, павших в упорной борьбе против авторитарной системы. Если бы всё было по-другому, идеи не укрепятся в жизни общества и полная революция, за которую боремся мы, анархисты, никогда не победит.

Наше освобождение, свобода всех депортированных и узников, должна прийти без хныканья и отступлений, достойно, без помощи политических фракций, чуждых нашим идеалам. Этого можно добиться — это наш долг — посредством усилий и действий НКТ, Федерации анархистов Иберии и рабочих революционеров... Всё, что не подчинится этому принципу, кроме непоследовательности в отношении тактики прямого действия и наших анархистских идей, превращается в непростительную ошибку, которая разрушила бы возможность социальной перемены в условиях данного исторического момента»385.

Приведённый фрагмент и ссылка на доклад Гарсии Оливера объясняют состояние замешательства, царящее в анархистских кругах. ФАИ пыталась радикализировать линию НКТ. Тем не менее фракция «умеренных», всё ещё существовавшая в её комитетах, не только противостояла такой позиции, но даже, придерживаясь своей двойственной коллаборационистской позиции, препятствовала единению рабочих протестов в русло последовательных действий, путь революционной эффективности, который позволил бы им достичь своих целей. Правительство прекрасно понимало создавшуюся обстановку и пользовалось ею для своей выгоды: применяло политику репрессий, при этом не затрагивая целый ряд руководителей НКТ, а нацеливаясь на ФАИ и все протесты рабочих. Становилось ясным: пока НКТ пребывала в таком парализующем замешательстве, она, вопреки ростy числа её членов, не могла сыграть свою настоящую роль. Именно этот факт хорошо понимали Дуррути, Аскасо и Гарсия Оливер; несмотря на географические расстояния, они размышляли над сложившейся ситуацией и над тем, каким образом найти выход из тупика.

Тем не менее выйти из состояния кризиса означало покончить с репрессиями, но они с каждым днём ужесточались. Всё это напоминало замкнутый адский круг. Достаточно пролистать анархистские газеты той эпохи, чтобы убедиться в правоте подобных выводов. Все статьи подписывались их авторами, и вслед за именами указывалось: «тюрьма Севильи», «порт Санта-Мария», «тюрьма Модело Барселона», «тюрьма Сарагосы», «пустыня Сахара» ... Почти все члены, заклеймённые как «фаисты», находились в заключении. Кто же тогда подкладывал бомбы? Кто «приказывал» рабочим бунтовать? Кто «руководил» забастовками, как, например, стачкой работников коммунальных услуг, в результате которой Барселона превратилась в огромных размеров свалку мусора? Не больше и не меньше — рабочий класс, который начинал осознавать свою историческую роль. Национальный комитет НКТ не справлялся с давлением её членов, а они настойчиво требовали решительных действий, которые бы положили конец этому дьявольскому циклу, который с каждым днём всё больше сужался вокруг рабочего класса. Так, 29 мая комитет пошёл на уступки и объявил всеобщую забастовку, превратившуюся в мощную пролетарскую манифестацию.

Tierra y Libertad в своей передовой статье 27 мая разъясняла смысл этого протеста в понимании ФАИ:

«Мы пришли к той точке, когда существуют только два выхода: окончание репрессий или закрытие НКТ. Но ввиду того, что конец существования НКТ невозможен, так как она живёт в сердцах всего пролетариата, необходимо остановить сами репрессии, хотя для этого понадобится покончить с режимом, поддерживающим и поощряющим их.

В этом смысле НКТ в последний раз предоставит правительству шанс почувствовать народные настроения и скорректировать свою политику; НКТ мобилизует свои структуры, но не для свершения революции, а для конечнoго протестa против терроризма государства. От его поведения 29 мая зависит, выльется ли такая кампания недовольства в более серьёзные и решающие события. Пролетариат, если необходимо, сможет ответить насилием на агрессию.

Но если после назначенного дня, когда испанский рабочий класс должен выступить как один, правительство не примет надлежащих мер для исправления своей политики и не исполнит требования народа, то народ сумеет своими революционными силами добиться их выполнения. (Среди таких требований, конечно, были: свобода заключённым, возобновление работы закрытых профсоюзов, свобода печатных изданий НКТ и др.)

Теперь рабочие знают: после 29 мая, в случае неуступки со стороны правительства, все мы должны будем завоевать силой то, чего нас лишают, пренебрегая самой простой логикой. Глубокая атака на все узаконенные структуры не за горами. Народ должен пойти на штурм и разрушить, а пленным должна быть предоставлена свобода. Профсоюзы без всякого промедления должны быть вновь открыты для работы. Наш лозунг — “Национальная конфедерация трудящихся, или фашизм. Либертарный коммунизм или республиканские репрессии”.

Как и следовало ожидать, правительство не пошло на уступки. Напротив, мобилизуя своих штурмовиков и гражданских гвардейцев, оно намеренно спровоцировало рабочих — и вновь тюрьмы заполнились узниками, а на кладбищах хоронили новые жертвы. Результаты дня протеста оказались трагичными. Надеялось ли правительство таким образом усмирить, унизить или напугать? Его действия были полностью ошибочными. Вечером того же дня анархистские группы Барселоны вслед за поражением нашли в себе силы и энергию для новых сражений. В манифесте, озаглавленном «Мы требуем права на защиту от насилия правительства», они писали:

>«Как мы назовём наших правителей, опирающихся на смертоносные ядра и на войска, вооружённые до зубов? Почему они не говорят правду народу? Почему им не сказать людям, что без динамита они не устоят у власти и именно они представляют из себя наиболее опасных подрывников общества? Почему они не говорят всё это народу? Тогда скажем за них — мы всегда готовы говорить правду. И это ещё не всё. Мы говорим, что никто не должен склонять головы перед такого рода эксплуатацией и тиранством. Мы говорим людям, что они не только имеют право, но и долг взять в руки оружие, яростно защищать себя. Мы им говорим, что предпочтительнее следовать урокам истории, чем умереть с голода. Мы говорим народу, что все, кто окружает его, вооружены с целью разрушить его существование, и поэтому он должен не опираться на наивные сомнения, а гарантировать продвижение вперёд, применяя силу и стать наравне с нами, так как мы проповедуем наши идеи наряду с практическими действиями»386.

Эмилианне Моран писала 11 февраля в письме французским анархистам, что правительство Республики, преследуя рабочих, ничего не предпринимало против конспиративной деятельности монархистов. В те дни такие слова могли показаться реакцией обиды, но 10 августа 1932 года они подтвердились, как точное пророчество. На самом деле конспирация против Республики уже началась с самого дня её провозглашения. А сами конспираторы — все, без исключения — занимали высокие посты в военной и гражданской сфере республиканского правительства (так как этот аппарат работал с использованием тех же структур, что и во времена монархии). Заговорщики избрали себе лидера — генерала Санхурхо, генерального предводителя Корпуса карабинеров. Они придали своей деятельности особый оттенок, согласно силам, представленным в ней: военный-аристократический-землевладельческий.

Условия, в которых осуществилась заговорщицкая деятельность, позднее повторятся при путче генерала Франко. Асанья, глава Совета министров и Министерства обороны, был осведомлён обо всём и 10 августа допустил совершение в Мадриде взрывоопасных событий. То, что не удалось взять Дворец коммуникаций и здание Министерства обороны, объясняется трусостью самих повстанцев. В Мадриде после небольшой стычки путч потерпел поражение; в результате погибли два человека. Но в Севилье, где генерал Санхурхо серьёзно взялся за дело, положение развивалось иначе и могло бы привести к победе повстанцев, если бы НКТ не сыграла активную роль, и рабочие-коммунисты не объявили бы всеобщую забастовку, одновременно призывая рабочих взять в руки оружие.

Почему же именно НКТ жертвовала жизнью своих сторонников, чтобы спасти от краха режим, который бросил в тюрьмы тысячи активистов и запретил работу профсоюзных организаций? Единственным логичным ответом может быть уже данный после военного переворота Примо де Риверы: Республика, несмотря на намеченную ей линию, представляла из себя слабое государство, и вследствие этого задача противостояния ему являлась наиболее лёгкой, а также в конце концов предоставлялась возможность заставить государство выполнить его обязанности. Как бы то ни было, в Севилье именно НКТ спасла Республику от разгрома. Смогли это понять правители, социалисты-республиканцы? Последующие события ясно доказывают, что этого не произошло.

24 августа состоялось срочное заседание Совета по делу повстанцев. Главарь заговора генерал Санхурхо был приговорён к смертной казни, но всего лишь на бумаге, так как его сразу же помиловали и на короткое время поместили в тюрьму Бургоса. Остальные генералы и военачальники были приговорены к лёгким мерам наказания; приблизительно сотня виновников была выслана в Вилья-Сиснерос, откуда они вскоре сбежали. Немногим меньше чем через год все августовские заговорщики вновь свободно разгуливали по Испании.

Когда республиканское правительство приняло решение выслать заговорщиков в Вилья-Сиснерос, то перед этим все анархисты, содержавшиеся там, были переправлены на остров Фуэртевентура.

В сентябре правительство наконец освободило депортированных анархистов. Первыми вышли на свободу «страшные» шахтёры из Льобрегата. Начиная с Лас-Пальмас до самой Барселоны во всех портах, где останавливался пароход, рабочие организовали мощные демонстрации, приветствуя освобождение узников. Последними покинули Канарские острова Дуррути, Аскасо, Кано Руис, Прогресо Фернандес, Канела и другие. Правительство, принимая во внимание урок, который ему преподали манифестации солидарности на пути следования освобождённых, пожелалo избавить себя от подобного изъявления пролетарской поддержки, и поэтому судно «ВильяМадрид», взявшее на борт узников в Лас-Пальмас, причалило в порту Барселоны, нигде не сделав остановки. Но если правительство, применяя такую меру, воспрепятствовалo проведению демонстраций в Кадисе и Валенсии, оно всё же не смогло запретить огромной манифестации, организованной в Барселоне для встречи активистов. Аскасо в своём прощальном письме говорил, что истинным намерением была депортация самих идей, однако те оставались на месте. Действительно, НКТ менее чем за год пополнила ряды своих сторонников с 800 тыс. до 1 млн 200 тыс. человек.

# Глава XIII. Раскол в НКТ

За те семь месяцев, что Дуррути и его товарищи находились в изоляции от общества, социально-политическая обстановка в Испании постепенно менялась. Под давлением обстоятельств путча генерала Санхурхо и его друзей парламент наконец проголосовал за принятие Закона об аграрной реформе и Закона автономии Каталонии. Что касается последнего, то он вступил в силу с середины сентября 1932 года. В Каталонии с того момента должно было установиться автономное правительство — Женералитaт Каталонии. Оно могло принимать свои собственные законы, проводить социальные реформы и изменить закон об образовании. Кроме этих прерогатив, контроль общественного порядка также входил в его обязанности и права. Центральное правительство сохраняло военную власть, но это не препятствовало тому, что для назначения главных военачальников оба правительства (каталонское и мадридское) действовали сообща. Передав правительству Каталонии ответственность за поддержание общественного порядка, Мадрид выдал ему знаменитую тысячу винтовок, приобретённую в 1923 году «Солидарными» в Эйбаре.

Относительно внутренних дел НКТ атмосфера разногласий со времен ареста Дуррути всё ещё оставалась невыясненной. В апреле того года под давлением ряда профсоюзных организаций и требований узников, особенно барселонских, был созван Региональный пленум профсоюзов, который состоялся в Сабаделе; на нём присутствовали 188 организаций, представлявших 224 822 членов. Обе тенденции столкнулись в яростных дискуссиях; Региональный комитет Каталонии подвергся жёсткой критике за факт бойкота всеобщей забастовки в феврале, которая могла бы воспрепятствовать депортациям. Кроме того, делегаты осудили сотрудничество Комитета с политическими группировками, в частности с «Левыми Каталонии», и участие в митингах, наряду с членами парламента.

Такая резкая критика в адрес Регионального комитета вышла за его границы и дошла также до Национального комитета, в частности Пестаньи и Франсиско Арина; их обвиняли в злоупотреблении полномочиями с умышленным намерением избежать столкновений с правительством страны. Ввиду такой суровой критики Эмилиано Мира, секретарь Регионального комитета, подал в отставку. Его пост занял Алехандро Хилаберт, выдающийся активист ФАИ. В знак протеста такому назначению профсоюз Сабаделя покинул пленум, ясно показывая этим своё желание отделиться от НКТ.

В мае состоялась Национальная пленарная встреча, на которой было принято решение: 29 числа того месяца провести активную агитаторскую кампанию. Ранее Пестанья был наказан за факт злоупотребления полномочиями; он прекрасно знал, что означала санкция такого рода в конфедеративной среде, и подал в отставку. Франсиско Арин поддержал его, и оба вышли из состава Национального комитета. На пленарном собрании генеральным секретарём НКТ временно избрали Мануэля Риваса, так как он являлся делегатом Национального комитета от региональной организации Андалузии. Такое решение, а также доклад о кадрах Конфедерации, или группах действия, должны были быть представлены на рассмотрение профсоюзных организаций для принятия, изменения или отвода.

Соглашения этого пленарного собрания повлияли на НКТ с отрицательной и положительной стороны. Рассмотрим последнее. Отставка Пестаньи и Арина послужила укреплению последовательности действий самой организации; а доклад о «конфедеральных кадрах» создал защитный механизм для НКТ. Идея «конфедеральных групп» не являлась новой, потому что они так или иначе всегда существовали в составе НКТ, параллельно с анархистскими группировками. В печально известные годы терроризма их называли синдикалистскими группами революционного действия; они отвечали за вооружённую защиту НКТ. После провозглашения Республики на одном из национальных пленумов также была представлена рекомендация создать в среде профсоюзов «кадры конфедеральной защиты»; однако в силу неясностей в рядах НКТ из-за столкновений «фаистов» и «умеренных», идея не осуществилась. В мае на пленарном заседании удалось продвинуться вперёд в отношении не только создания такого механизма, но и его расширения в размерах страны, с перспективой полного взаимодействия для революционной борьбы.

Отрицательным результатом пленума, как ни трудно было с этим согласиться, стал очевидный раскол НКТ. Отставка Пестаньи ускорила этот факт. Тотчас же печатный орган фракции умеренных под названием Cultura Libertaria усилил нападки на активистов ФАИ, которые, по их словам, намеревались «навязать свою диктатуру в НКТ».

В сентябре, когда Дуррути и Аскасо прибыли в Барселону, полемика в печатных средствах информации уже выходила за пределы дискуссий и превращалась в кампанию лжи и клеветы, чем «умеренные» лишь поощряли кампанию против ФАИ, развязанную буржуазной прессой; в Барселоне в этом смысле отличилась газета L’Opinió.

После семимесячной разлуки с семьёй и маленькой дочкой, которую Дуррути видел в лишь самом нежном возрасте, казалось, самым подходящим для него будет отдых в кругу семьи, забота о жене и ребёнке. Здесь речь шла не только о дружеском совете — сам он и Мими нуждались в такой передышке. После депортации Дуррути его подруга осталась одна, без гроша и с двухмесячной малышкой на руках. Кассы рабочей солидарности профсоюзов были пусты. Поголовно все рабочие могли рассказать о своих родственниках — преследуемых, брошенных в тюрьмы или вынужденных скрываться. Нищета была всеобщей, и становилось невозможным поддержать всех членов НКТ в трудных жизненных ситуациях. Профсоюз Публичных спектаклей вынес решение помощи ряду женщинактивисток, и среди них — жене Дуррути; они смогли устроиться в билетные кассы кинотеатров. Однако для Мими такая работа не подходила — ведь она жила одна с маленьким ребёнком. Кто будет заботиться о Колетт с 14:00 до двенадцати ночи? Тереза Маргалеф, активистка Профсоюза текстильной промышленности, предложила свою помощь, но она жила в местности Орта, и это означало, что девочка должна была ночевать у неё. Не оставалось иного выхода — и Мими приняла решение: работать всю неделю. Только в один выходной она могла побыть с малышкой.

Наверняка Дуррути и Мими не раз беседовали на тему семейных сложностей, однако не пришли к решениям, которые бы обеспечили постоянное присутствие Дуррути в семейной жизни...

15 сентября, в девять часов вечера, был созван митинг во Дворце декоративных искусств Барселоны. Его здание находилось в периметре комплекса Ла Экспосисьон- La Exposición.

Были также объявлены ораторы: Викториано Грасия (Региональный профсоюз Арагона, Рьохи и Наварры); Феликс Валеро (Региональный профсоюз Леванте); Бенито Пабон (Андалузия); Дуррути и Гарсия Оливер. Возглавлял митинг Алехандро Xилаберт от имени Региональной конфедерации труда НКТ в Каталонии.

Газеты так описывали этот митинг:

«Пёстрая толпа заполнила парки La Exposición. Участие более 80 тыс. человек продемонстрировало силу НКТ и, кроме того, доказало, что, несмотря на репрессивные тактики социал-фашистского правительства, эта организация пользовалась поддержкой большей части рабочего класса Испании.

Это массовое собрание рабочих явилось одним из самых воодушевлённых — успех его не знал себе равных. Тысячи рабочих не могли услышать выступления членов НКТ в духe анархизма, так как грандиозный зал Дворца декоративных искусств был заполнен до отказа; люди собрались на площади Испании, в прилежащих парках и на улице Эль Паралело. 

Многочисленные штурмовики, полицейские и гражданские гвардейцы заняли позиции в окрестностях La Exposición и стратегических точках. Рабочие проявили строжайшую дисциплину, однако этого нельзя было сказать в отношении поведения полиции: она постоянно провоцировала собравшихся выпадами и досмотрами. Взяли на прицел группу молодёжи, распевавшую революционные песни, и т.д.»387. 

Та же самая газета опубликовала выступление Гарсии Оливера:


>«Закон от 8 апреля означает для НКТ, анархистов, активистов, что одной рукой нам предлагают золото, в то время как другой угрожают преследованиями. Если кто-нибудь и получает пользу от этого закона, то только не рабочие, а активисты. Хотят заставить действовать смешанные комиссии; причём в Испании насчитывается 1 тыс. профсоюзов, и приблизительно 5 тыс человек — их членов получат еженедельно 150 песет, или больше; в то время как рабочие, как и ранее, будут зарабатывать нищенскую плату. Активисты забудут о своём долге и предадут своих братьев — и тогда возможность свершения революции сойдёт на нет».

Перед речью Гарсии Оливера выступил Дуррути. Вот его слова:

«Ваше участие в этом митинге и моё присутствие на этой трибуне должны ясно указать буржуазии, что НКТ и ФАИ представляют из себя силу, которая крепнет в результате репрессий, и в трудные времена их солидарность растёт.

Несмотря на все полученные удары, эти организации ни на шаг не отступает от своих революционных целей. Сегодняшняя демонстрация послужит буржуазии, правительству, товарищам социалистам предупреждением. Все они смогут удостовериться, что анархисты не выходят покорёнными ни из тюремных застенков, ни из мест депортации; напротив, они становятся более стойкими в своих целях и более уверенными в своих намерениях.

Республиканские правители-социалисты думали, что мужчины и женщины, состоящие в рядах НКТ и ФАИ, — послушное стадо, похожее на тех, кем они сами управляют и руководят в своих партиях. Такая идея привела их к выводу, что если они бросят в тюрьмы какое-то количество руководителей и депортируют ещё столько же, всё будет в порядке; НКТ окажется безоружным, и они смогут продолжать спокойно кормиться в идиотском загоне государства. Они ошиблись в своих расчётах, ещё раз доказав своё невежество в социальной проблематике и в самом факте существования анархизма.


Чтобы дискредитировать нас, буржуазия вместе с её наёмными писаками прибегла к самым худшим доводам, их обвинения были тяжкими, как, например: “купленные монархистами”, “воры”, “бандиты”; но рабочие, знакомые с нами, стали нашими лучшими защитниками. Рабочие прекрасно знают, что бандиты не встают в шесть утра, чтобы в поту зарабатывать свой хлеб на фабриках. Теория “руководителей ФАИ” и “воров-анархистов” улетучивается, как дым, благодаря вашему участию в этом митинге. Настоящие воры не встают в шесть утра, а их жёны не моют полы, убирая за богачами их говно, с тем чтобы заработать на пропитание своей семье, как это делают наши подруги, когда буржуазия депортирует нас, бросает нас в тюрьмы или вынуждает нас скрываться...

Настоящие бандиты — это буржуазия, которая живёт за счёт нашего труда; они торгаши-контрабандисты, спекулирующие на нашем голоде; они — крупные банкиры-финансисты, которые ведут подсчёт деньгам, запятнанным кровью и пóтом пролетариата; это — политики, которые обещают, но когда вступают на депутатские посты, едят за обе щеки, накапливают деньги от заработков и, устроившись у государственной кормушки, забывают о своих обещаниях; это ....; но вы, все рабочие, собравшиеся здесь, уже давно их знаете, так же как их знаю и я, — к чему же повторяться? Когда наши товарищи, господа депутаты-социалисты, проголосовали заодно в парламенте за нашу депортацию, то они поступили именно так, как мы и ожидали, другими словами — как люди, дурманящие рабочий класс своим хлороформом парламентского социализма... Депортировав нас, они облегчили нам задачу. Наконец, деньги, украденные государством у рабочих, пошли на пользу: оплатили поездку на Канарские острова и содействовали пропаганде анархистских идей в тех местах...

Когда социалисты и государственные деятели говорили, что мы продались монархистам, и если некоторые рабочие поверили в это, то ответ наших товарищей из Севильи генералу Санхурхо навсегда покончил с его сомнениями. Но республиканским деятелям и социалистам надо хорошо запомнить урок, преподанный им севильскими событиями. Санхурхо утверждал: “анархисты не пройдут”, но анархисты заставили Санхурхо прикусить язык и прошли. НКТ сказала “нет” Санхурхо, но также говорит “нет” такого рода Республике, как та, которая управляет нами.

Пусть знают республиканцы-социалисты, и именно поэтому мы говорим ясно: или Республика решает крестьянский вопрос и проблемы рабочих, или сам рабочий люд разрешит их. Однако может ли Республика, в её нынешнем составе, решить эти и другие срочные проблемы? Мы не хотим никого обманывать и твёрдо говорим всему рабочему классу: Республика, или любой другой политический режим, с социалистами или без них, никогда не разрешит проблемы рабочих. Система, основанная на частной собственности и на авторитарном правлении, не может избежать рабства. Но если рабочий пожелает иметь достоинство, жить свободно и быть хозяином своей собственной судьбы, то он не должен ожидать, что всё это ему преподнесёт кто-либо, потому что экономическая и политическая свобода — не подарок, а завоевание. От вас, рабочих, слушающих меня сейчас, зависит: жить как современные рабы или стать свободными людьми! Вы должны решить сами!»388.

Спустя несколько дней после выступления на указанном митинге газеты опубликовали новость об аресте Дуррути: 

>«В Главном полицейском участке Барселоны растёт террор. 18 товарищей из Таррасы заключены в полицейские застенки. Аскасо и Дуррути полностью изолированы в полицейских камерах».

Так вещали заголовки и подзаголовки газеты Tierra y Libertad от 23 сентября, с информацией об аресте. В продолжении она писала: 

«В субботу на рассвете полиция и ряд штурмовиков ворвались в здание нашей редакции, в поисках товарища Аскасо. 

Потом, из газетных новостей, мы узнали, что товарищи Доминго Аскасо и Дуррути задержаны и находятся в полной изоляции в душных застенках на Вия Лайетана. 

Возрождается острый террор. Ожесточается атака на анархистов, и замыслы репрессий стоят на повестке дня у людишек с “бляшками на груди”. С какой целью задержаны Аскасо и Дуррути? А что произошло с задержанными в Таррасе, якобы проводившими подпольное заседание?»389.

Этот новый арест Дуррути, обоснованный всего лишь «административными приказами», затянется в тюрьме «Модело» в Барселоне на два месяца. Если Мими надеялась, что возвращение Дуррути из депортации облегчит её жизнь, то она ошибалась: его заключение в «Модело» уменьшало и без того скудный семейный бюджет и прибавило большую нагрузку на её рабочий день, так как необходимо было уделять внимание арестованному мужу.

Вместе с новой волной репрессий разразилась новость манифеста Профсоюзов Сабаделя: они объявили о своём выходе из состава НКТ и образовании независимого профсоюза. Хотя это заявление и создавало трудности внутри НКТ, особенно в силу атмосферы репрессий, его публикация также означала некоторое улучшение для больного организма: было намного здоровее знать реальное положение дел, чем постоянно держать оборону и превращать все собрания в острые дебаты, что на практике означало огромные потери времени и энергии.

В результате выхода этого манифеста Tierra y Libertad сообщала своим читателям следующее:

«Заявление синдикалистов Сабаделя преподаёт нам урок: анархисты не должны действовать за пределами рабочего движения — напротив, им надо занимать передовые позиции. Это единственный путь, не позволяющий прислужникам буржуазии завладеть рабочими организациями».

Сама газета определяла такой «синдикализм» как детище буржуазии:

«В силу банкротства испанского социализма для класса капиталистов становилось необходимостью порождение новой профсоюзной организации, которая не носила бы характер ни Свободных профсоюзов, ни Единых профсоюзов, а служила бы сдерживающей плотиной для революционных порывов и стремлений испанского пролетариата. Идея такого бесстыдного детища зародилась в умах политиков, которые руководили профсоюзом Сабаделя. Каталонская буржуазия может остаться довольной действиями своих новых защитников, довольными могут чувствовать себя левые и правые республиканцы, а также республиканские и полицейские газеты стиля L’Opinió; они располагают такой формой синдикализма, который изгоняет из своих рядов анархистов и называет тех, кто не сгибается перед любыми несправедливостями, «экстремистами и возмутителями»390.

Перед лицом неизбежного раскола, ФАИ опубликовала ориентировочный манифест для анархистов, подписанный Комитетом полуостровных территорий, Комиссией по связям с анархистскими организациями групп Каталонии и Местной федерацией групп Барселоны. В этом документе, в месте, где речь шла об анализе положения в результате правления Республики и o некоторых руководящих постах НКТ, которые работали на торможение революционного процесса, начавшегося 14 апреля 1931 года, чётко чувствуется образ мышления группы «Мы». Такое влияние объясняется тем фактом, что Гарсия Оливер входил в состав Комитета полуостровных территорий ФАИ. Сам манифест несёт в себе концепцию умеренности с целью ограничить потери от раскола. Вот его содержание:

«НКТ — величественное произведение творческого духа испанских анархистов — стоит на пути неведомого до сих пор раскола. Наша отважная Национальная конфедерация труда, благодаря достойному и возвышенному духу её членов, пережила целый ряд труднейших ситуаций, в которых единство её рядов никогда не находилось под угрозой.

Теперь, по причине разрушительных действий горстки её членов (к счастью, небольшой) раскол почти предрешён. Когда настанет этот момент (...). необходимо, чтобы все — анархисты, революционерысиндикалисты и простые рабочие — знали о скрытых намерениях тех, кто намеревается разъединить ряды Конфедерации. Так мы добьёмся насколько возможно уменьшить боль раскола. Мы надеемся и глубоко уверены, что многие из тех, кто на сегодняшний день ещё не определил свою позицию — в пользу “экстремистов” или “умеренных”, останутся верными революционным принципам НКТ...»391

Факт разделения официально состоялся в марте 1933 года на Профсоюзной конференции в кинотеатре «Меридиьяна». С ноября 1932-го вплоть до марта 1933 года единственной критикой, публиковавшейся на страницах газеты Cultura Libertaria, было «намерение ФАИ установить в НКТ свою диктатуру». Этот упрек звучал более чем неоправданно, просто потому, что никакой диктатуры на самом деле и не существовало, речь шла всего лишь о влиянии в рядах профсоюзных организаций. Имели право анархисты или нет, в качестве рабочих, входить в состав НКТ? И если они состояли в её рядах, почему же должны были скрывать свой образ мышления на профсоюзных собраниях? Эти два вопроса послужили темой для статьи Франсиско Аскасо, напечатанной в Solidaridad Obrera, под названием «Профсоюзная независимость?» Он излагал следующее:

«В рядах нашей организации одной из самых острых тем является анархистское влияние в профсоюзах. Я помню те времена, когда анархисты избегали, а не стремились занимать посты в организациях; благодаря своей честности и моральным принципам, и особенно в силу своей революционной неутомимости эти люди были для рабочих лучшей гарантией возможных побед. На сегодняшний день, по-видимому, всё изменилось: именно такое упорство подвергается наибольшим нападениям. “Мы защищаем независимость НКТ”, — так нам говорят и затем приводят доводы, или пытаются их сформулировать в отношении якобы диктатуры ФАИ в нашей организации. Абсурдность такого утверждения доказана дебатами последнего Пленума на эту тему. Говорят, разглагольствуют, но ничего конкретно не доказывают. Всё носит характер самой чистой демагогии; такая демагогия несёт оттенок для несознательных лиц, некого легко достигаемого эффекта, но если мы её рассмотрим вглубь и спокойно, то она не станет не чем иным, кроме как приговором для тех, кто её применяет.

В первую очередь ни один из членов, принадлежащих к ФАИ, не выступает в обсуждении профсоюзных проблем; работая в профсоюзе Рамо де Агуа, уплачивая мои взносы в Фабричном профсоюзе; когда я выступаю на собраниях Профсоюза, я делаю это в качестве эксплуатируемого рабочего указанной индустрии и используя право, которое мне даёт мой членский билет; так же действуют и другие члены профсоюзов, независимо от их принадлежности к ФАИ.

Если те и другие признают, что НКТ была основана, вдохновлена и возвеличена действиями анархистов, что они действуют в её рамках на тех же правах, которые признаются за каждым эксплуатируемым рабочим, то мы не можем признать такую кампанию “профсоюзной независимости”. Разве что мы начнём отрицать сами анархистские истоки нашей организации, отчуждая от неё все идеологические цели и используя её лишь в целях защиты экономических интересов рабочего класса, и ничего более. Но если налицо принятие намерений либертарного коммунизма, то тогда никоим образом нельзя совершать нападки на большее или меньшее содержание анархистских идей, развитых в наших профсоюзах, а придерживаясь логики наших собственных желаний, последовательно следуя нашим идеям, мы должны сотрудничать и поощрять любое проявление анархизма в нашей организации.

Нам могут сказать: “мы согласны с участием анархистов в нашей организации, но не согласны с тем, чтобы Федерация анархистов Иберии определяла линии или нормы для нашей организации”. Как я уже говорил, трудностью здесь является доказательство факта, что ФАИ когда-либо попыталась наметить эти нормы и линии. Мы, в свою очередь, могли бы доказать вред, наносимый нашей конфедеральной организации позицией “независимых”.

Ни для кого не является секретом, что организации тянут за собой огромное количество ненужного груза. НКТ не является исключением. Если этот балласт, в силу своей природы, не способен проявить себя в агрессивной форме, то он организует засаду, выжидает, чтобы какой-нибудь другой фактор инициировал атаку, a затем присоединяется к ней.

Именно так проявилось это явление, которое мы описали: это смещение некоторых элементов к тем, кто поднимает знамя независимости. Они не видят в этом ничего, кроме атак на анархизм. Будучи по своему темпераменту реформистами, они считают, что анархистское влияние в профсоюзах представляет из себя открытую борьбу против капитала и государства, борьбу, которая заключает в себе некоторую опасность, и к этим позициям они не собираются присоединяться в силу своего конформизма и духовной бедности; так, эти люди чинят препятствия и затрудняют революционный процесс в самой организации. К таким людям присоединяются те, кто поднимает знамя независимости, но не во имя борьбы за независимость, которая защищается с энтузиазмом, достойным для самого благородного дела, а в борьбе против анархизма внутри НКТ и за её пределами; это бесспорно является прямыми нападками на сами принципы организации, отказ от идей анархизма, который, как они иногда утверждают, составляет их мировоззрение. Профсоюзная независимость? Да, но при соблюдении всех этих принципов, тактик и целей конфедеральной организации.

ФАИ располагает собственным полем деятельности и пропаганды; оно строго очерчено в отношении проблем, присущих анархизму. И ни активисты, ни НКТ не смогут поставить барьеры для актов утверждения анархистских идей на митингах и конференциях, носящих специфический характер. Действие анархистов в профсоюзах также определено, однако, как мы можем согласиться и как определить те организации, которые, как Либертарная синдикалистская федерация, говорят: у них нет иных целей, кроме целей НКТ, но они организованы за рамками НКТ, живут вне неё и пытаются повлиять на неё извне? Я согласен с тем, что те, кто придерживается одних и тех же принципов и целей с НКТ, просят, требуют независимости от неё, но в её же рамках, состоя в соответствующих профсоюзах. Никаким образом не приемлемо то, что те лица, которые протестуют против якобы диктатуры ФАИ, после возведут себя в наставников НКТ и попытаются посредством создания другой организации, вне рамок НКТ, навязать свою собственную диктатуру. Надо следовать логике и быть последовательными, товарищи; в противном случае нам будет позволено думать, что борьба за профсоюзную независимость является самой настоящей замаскированной атакой на анархизм и вместе с этим — на идеологию НКТ; но такое действие не потерпят ни сама организация, ни её члены»392.

# Глава XIV. Повстанческий цикл

В первых числах декабря 1932 года, после почти трехмесячного заключения в рамках административного закона, Дуррути вышел из тюрьмы; причём он так и не смог узнать, с чем была связана такая мера. Вновь на воле, и опять те же проблемы. Ему довольно легко удалось устроиться механиком на своём старом рабочем месте — текстильной фабрике, где он работал с 11 мая 1931 года. Это была его первая служба со времён возвращения из ссылки.

Когда спустя три дня обретения свободы Дуррути сказал Мими, что вечером он встретится с друзьями, чтобы проанализировать возможные позиции перед лицом новой проблематики для НКТ ввиду недавнего провозглашения автономии Каталонии, первое, что ей пришло в голову: как долго её муж пробудет на свободе?

Собрание состоялась у Гарсии Оливера, в рабочем квартале Сантс. К назначенному часу пришли Антонио Ортис и Грегорио Ховер, Франсиско Аскасо и его брат Доминго, который, хотя и не входил в состав группы, пользовался доверием всех её членов; также Аурелио Фернандес и его подруга Мария-Луиса Техедор, принимавшая участие в группе; Дуррути, Рикардо Санс и Гарсия Виванкос, пришедшие все вместе, a через несколько минут к ним присоединились Пепита Нот и Хулия Лопес Мaймар.

Цель собрания? Региональный комитет НКТ поручил Гарсии Оливеру — согласно решению, принятому на региональном пленуме, — разработать план восстания, который должен был претвориться в жизнь в наиболее подходящий момент. 

По-видимому, такой момент наступил:

Цель собрания? Региональный комитет НКТ поручил Гарсии Оливеру — согласно решению, принятому на региональном пленуме, — разработать план восстания, который должен был претвориться в жизнь в наиболее подходящий момент. По-видимому, такой момент наступил:

«С момента учреждения автономного правительства в Каталонии (сентябрь 1932 года) социальная обстановка в этом регионе намного ухудшилась. С первых моментов прихода к власти каталонское правительство характеризуется ярым национализмом. Старинные соратники Франсиско Лайрета и Сальвадора Сеги Луис Компанис (в прошлом — адвокат НКТ), Марти Баррера (бывший администратор газеты Solidaridad Obrera) и Хайме Айгуадер (в прошлом — врач рабочих), руководители молодой партии, представляющей региональное правительство, не могут терпеть параллельного существования двоевластия в Каталонии: с одной стороны — левые республиканцы, а с другой — НКТ. Жосеп Денкас, Мигель Бадиа и Жосеп Ориол Ангера де Сохо — инструменты каталонской политики и исполнители лозунгов Мауры (автора “ста восьми смертей”) — пытаются подавить НКТ посредством систематического запрещения работы профсоюзов, упразднения печатных органов, режима административных арестов и политики террора со стороны полиции и неуниформированнoй вооруженной милиции — “Эскамотс”.

В так называемых “Касальс” левых республиканцев, превращённых в подпольные тюрьмы, пытают рабочих, членов Конфедерации. Именно по этой причине зародилось революционное движение 8 января 1933 года»393.

Когда Гарсия Оливер защитил свой революционный проект на Региональном пленуме НКТ, то основывался на общем положении, создавшемся в Испании в результате политики республиканского правительства:

>«С того момента, как республиканское государство Испании стало прислуживать интересам национального и зарубежного капитала, уже не было никакого смысла организовывать частичные забастовки в рамках борьбы за экономические права на фабриках, предприятиях и в мастерских. Власть государства можно победить только властью революции. В этом причина всех революционных движений, произошедших в недавнем прошлом. А также тех революционных движений, которые, без сомнения, последуют в будущем; в них, согласно оценке буржуазных журналистов, испанский анархизм оставит за собой последнюю карту в карточной колоде. Конечно, буржуазные журналисты наверняка имеют в виду нескончаемую игральную колоду»394.

Мнение и позицию Гарсии Оливера разделяли многие. Настроения всех участников группы «Мы» совпадали — они были согласны с его аргументами. Но, как сказал Дуррути, «оставалось сожалеть о времени, потерянном во внутренних дискуссиях; за это время республиканская власть смогла окрепнуть, создав дополнительную полицейскую структуру (Штурмовая гвардия), прекрасно подготовленную и вооружённую современными боевыми средствами. Основной вред нам и испанскому пролетариату нанесла “группа тридцати”, и он заключался в “задержке победы пролетариата”». Все участники собрания были согласны в том, что в первые девять месяцев буржуазной республики представлялось чрезвычайно легким совершить социальную революцию: Республика не располагала Штурмовой гвардией; армия, слабо дисциплинированная, склонялась на сторону народа, a Гражданская гвардия, ненавидимая всеми, переживала глубокий кризис. Все силовые элементы государства не функционировали должным образом, так как им недоставало связующего звена для придания последовательности и единства. Признав вышеуказанное, тем не менее «собравшиеся считали, что победа либертарного коммунизма не была реально близкой, но представлялось необходимым любым способом воспрепятствовать правительству укрепить свою власть, а это могло произойти в том случае, когда анархизм сможет поддерживать накал постоянной предреволюционной ситуации». В умах и сердцах рабочих восстание шахтёров Фигольса продвинуло революционный процесс как проект будущего, «больше, чем несколько тонн бумажной пропаганды». Психологический эффект таких повстанческих действий «обладает достоинством приближать невозможное и делать его более возможным». Главным было то, что победа была не поверхностной, а «глубокой». Каждый успешный удар в таком роде «глубоко затрагивал рабочий класс, и тот накапливал новую энергию и силы». А «увеличение сил рабочего класса неизбежно означало уменьшение способности сопротивления буржуазии и государства»395.

Согласно описанным перспективам, собрание одобрило проект восстания, изложенный Гарсией Оливером перед группой «Мы». Однако этот план не вступал в фазу исполнения без одобрения каталонской организации НКТ.

В середине декабря Региональный комитет НКТ Каталонии созвал Региональный пленум. Гарсия Оливер изложил свой революционный план, уделяя внимание техническим и психологическим деталям в отношении рабочего класса, противостоящего структурам государства. Собрание разделилось на два течения, которые не обнаруживали противоречий между собой, однако наблюдались некоторые разногласия; это доказывало, что ряд делегатов всё ещё находился под влиянием «группы тридцати».

Одна тенденция состояла из сторонников не предпринимать поспешных действий. Принимая во внимание нарушение деятельности НКТ в результате пропаганды «тридцати», необходимо было скоординировать работу организации наилучшим образом, чтобы после, в более оптимальных условиях, предпринять атаку.

Оппоненты указанной тенденции, хотя и признавали действенность выдвинутых аргументов, считали, что время не работало на пользу НКТ и что организация должна была на практике доказать властям Каталонии и Мадрида, что править страной, не принимая во внимание НКТ, невозможно. Ко всему этому императиву добавлялись важность такого планируемого восстания для рабочего класса и влияние на рабочие массы, симпатизирующие правительственному социализму.

Наконец, и не большинством голосов, а в силу понимания трудной ситуации, НКТ, единодушно одобрила проект восстания396. 

Назначили Революционный комитет, в который вошли Дуррути, Аскасо и Гарсия Оливер, ожидая, что Национальный комитет назначит своего делегата; им также оказался Дуррути. В качестве представителя Национального комитета в Революционном Дуррути выехал в Кадис, где Региональная конфедерация Андалузии НКТ созвала региональный пленум, с тем чтобы проанализировать проект восстания. Собрание состоялось в Херес-де-ла-Фронтера. Условия и ситуация в Андалузии не позволяли провести этот пленум в рамках закона, и поэтому он был созван нелегально. Полиция, по сведениям своих шпионов, мобилизовала ресурсы, с тем чтобы задержать делегатов. Однако, несмотря на полученную информацию, она не знала точного места собрания; пока она патрулировала в Кадисе и вела наблюдение на его улицах, контролируя все въезды и выезды города, региональный пленум беспрепятственно состоялся в Хересде-ла-Фронтера.

Было принято решение, что в Андалузии сигналом к действию будет объявление на радио Барселоны о захвате революционерами радиостанции. Если восстание терпело поражение в Барселоне, то Андалузия и другие провинции не выступали.

Для руководства революционным восстанием в Андалузском регионе назначили Революционный комитет в таком составе: Висенте Бальестер (НКТ), Рафаэль Пенья (ФАИ) и Мигель Аркас (Молодёжная анархистская организация). Основная задача этого комитета — руководить из Севильи проведением восстания, там повстанцы захватят радиостанцию и, используя специальный код для переговоров, будут поддерживать связь с местными и провинциальными Комитетами, сформированными на той же основе, что и Генеральный комитет Севильи397.

План действия в Барселоне, который должен был стартовать во всех областях, готовых к участию в восстании после занятия радиостанции. Место и основная задача были следующими:

Барселону разделили на три сектора: 

а) Террасса-Оспиталет, Сантс, Остафранкс и V округ. Цель: казарма Штурмовой гвардии, площадь Испании, аэродром Прат-де-Льобрегат; окружение пехотных казарм Педральбес, конные подразделения на улице Таррагона, атака на тюрьму «Модело» и окружение казармы «Атарасанас» и казармы карабинеров на улице Сан-Пабло. Группы из Побле Сек займут газовые и электростанции, и также предприятие КАМПСА (склады нефти и бензина). Этот сектор был поручен Гарсии Оливеру.

б) Рабочие кварталы Побле Ноу, Сант-Марти и Сант-Андреу должны были занять казармы или воспрепятствовать выходу военных из Парке-де- Артильериа и пехотных казарм в Сант-Андреу, артиллерийских на Авенида Икариа и окружить пехотную казарму Парке-де-ла-Сьюдадела. Ответственный — Франсиско Аскасо. 

в) Сектор Орта-Кармело-Грасия. Задача: окружение казарм Гражданской гвардии в Травессера де Грасия, Навас де Толоса и кавалерийской казармы на улице Лепанто. Зона действий Дуррути398. Главная задача этих трёх секторов заключалась в том, чтобы любой ценой воспрепятствовать выходy военных или Гражданской гвардии из своих казарм. Таким образом, облегчалась работа действующих групп в центре столицы; между тем, городская герилья по плану должна была занять телефонную станцию, радиостанции и официальные учреждения правительства: Женералитaт, Комендатуру и Главный штаб полиции.

День выступления не был чётко обозначен — оно могло начаться в любой удобный момент. Однако обстоятельства придали событиям нежелательный ритм. На одном из складов-мастерских по производству самодельных бомб, оборудованном под руководством товарищей Иларио Эстебана и Мелера в рабочем квартале Клот, произошёл взрыв, встревоживший соседей и повлёкший за собой вмешательство полиции. Факт обнаружения этого склада взрывчатки навёл власти на подозрение, что НКТ что-то затевала, и в качестве предупредительной меры приказали арестовать ряд членов и провести широкое расследование в подозрительных местах. Что делать? Ожидать, что этот долго приготовляемый план станет достоянием полиции? Было принято экстренное решение: выступить 8 января.

«Мы изучили план атаки, который, в принципе, заключался в нейтрализации репрессивных структур в Главной полицейской комендатуре на улице Вия Лайетана, а также Гражданской гвардии на площади Паласьо, то есть в здании Гражданского правительства. Оба правительственныx здания должны были быть подорваны динамитом. Взрывы намечались на промежуток между 9 и 10 вечера и послужили бы сигналом для того, чтобы группы, собравшиеся в стратегических точках, приступили к выполнению намеченных задач.

Революционный патруль передвигался на такси: ему было поручено констатировать присутствие каждой группы на своих местах. Вооружение повстанцев — ручные гранаты и пистолеты.

Бомбы, которые должны были взорвать указанные государственные центры, представляли из себя две трубы, скреплённые автогенной сваркой 1,20 м высотой и 70 см в диаметре.

8 января, ровно в 8 часов утра, на улице Меркадерс два каменщика и один подсобный рабочий с трудом тянули за собой телегу, набитую кирпичом, цементом и гипсом, маскируя самодельные снаряды; менее чем за четверть часа операция завершилась».

Две трубы были опущены в канализацию, чтобы впоследствии протянуть их в назначенные места для выполнения своей конечной задачи.

Работа по перевозке тяжёлыx труб через сточную канализацию, каждая весом по 90 килограммов, была сложной. Подложить бомбу под Главной полицейской комендатурой не представило особого труда, так как свод канализации двухметровой высоты значительно облегчал задачу; но в здании Гражданского правительства дело крайне осложнилось. От площади Антонио Лопес до Дворцовой площади канализационный свод достигает полтора метра в высоту. Вода в этом месте поднимается до уровня 60 сантиметров; два человека, несущие снаряд, должны были пробираться через поток, маневрируя в узком пространстве. Закладка механизмов заняла приблизительно восемь часов; когда закончили работу, то разделились на две команды, чтобы в нужный момент зажечь бомбы. Пока шло установление взрывных устройств, случилось непредвиденное: где-то в восемь вечера арестовали Гарсию Оливера и Грегорио Ховера, которые, как было намечено, на автомобиле патрулировали все точки. Они могли бы отстреляться, но решили не подвергать риску конечную операцию. Их отвезли в Главную комендатуру полиции, где находились другие задержанные.

Какие фатальные мысли овладели умами Гарсии Оливера и Грегорио Ховера? Они прекрасно знали, что с минуты на минуту Комендатура взлетит в воздух... Смирившись со своей судьбой, товарищи думали: быть может, им удастся спастиcь от смерти и помочь восстанию непосредственно из здания Комендатуры.

В 22:00 той ночью, 8 января, раздался взрыв бомбы в здании Комендатуры; операция под постройкой Гражданского правительства сорвалась по техническим неполадкам.

Комендатура не разрушилась от детонации, как планировалось, — на то были свои причины. Постройка находилась на расстоянии более шести метров от прямой линии других домов, на довольно широком тротуаре. Те, кто установил механизм, учли это обстоятельство и попытались опустить трубу как можно глубже в проём сточных вод. Однако взрыв не затронул фундамент, и именно поэтому здание уцелело. Тем не менее присутcвовавшим при детонации показалось, что речь идёт о землетрясении. Дежурные гвардейцы в испуге выскочили на улицу — кто в трусах, кто в пижамах, — принимая этот взрыв за расширенную атаку…»399.

Как было условлено, после детонации, с большей или меньшей степенью накала, началось восстание в самой Барселоне и провинции. Революционеры, рассчитывавшие на эффект внезапности, вскоре убедились, что полиция приняла меры, чтобы свести на нет план в целом.

Один из участников восстания в группе Дуррути, которая должна была атаковать казарму Гражданской гвардии на улице Травессераде-Грасия, объясняет присутствие полиции не тем фактом, что она была заранее предупреждена, а ввиду того, что в Барселоне такая мобилизация была почти постоянной, особенно после обнаружения склада взрывных устройств в квартале Клот.

Другой свидетель, студент Бенхамин Кано Руис, рассказывает, что, прибыв в пункт раздачи оружия под руководством Дуррути, полный энтузиазма, он попросил вооружить его, чтобы «умереть за великое дело пролетариата». Однако Дуррути отказался, говоря ему в ответ следующее: «Сейчас время не умирать, а, напротив, — жить. Наша борьба долгая и состоит не только в том, чтобы стрелять. Активный тыл равноценен атакующему авангардy или даже более ценен, чем он. Твоё место сейчас не здесь, а в школе»400.

Восстание, начатое поздно вечером, заканчивалось на рассвете 9 января.

«Арест главных вдохновителей мятежа в первые его моменты — что касается района Сьюдад Кондаль, — по сравнению с рядом казарм и также в рабочих кварталах сократил размеры этого движения до уровня редких перестрелок в Лас-Рамблас (погиб Хоакин Бланко из профсоюза рабочих гастрономной отрасли). В Лéриде произошла попытка нападения на казарму “Ла Панера” — погибли активисты НКТ Бурильо, Гоу, Онсинас и Хесио. В Таррасе тоже наблюдались перестрелки. В районах Серданьола и Риполетт был провозглашён либертарный коммунизм»401.

После провала восстания в столице не оставалось ничего иного, как прятаться от полиции, сберегая жизнь участников и сохраняя боеприпасы, другими словами — небольшое количество пистолетов и самодельных гранат, которые ещё оставались на вооружении у ряда повстанцев.

Когда барселонцы, особенно обитатели рабочих кварталов, вышли в понедельник на улицы, то в жилом районе Клот они увидели результаты ночных столкновений: два трупа лошадей Гвардии безопасности и остатки баррикады на площади Меркадо402. В других кварталах также можно было увидеть подобные картины. Вид города говорил сам за себя: было объявлено чрезвычайное положение.

Застенки полицейских участков переполнились, а в Главной комендатуре жестоко избивали арестованных; больше всех досталось Гарсии Оливеру, который обвинялся в руководстве пролетарским восстанием.

Подводя итоги, Пейратс — главное действующее лицо и историк произошедшиx событий — пишет:

«Движение 8 января было организовано Корпусом защиты — структуры сопротивления, состоящей из группировок действия НКТ и ФАИ. Эти люди, вооружённые очень слабо, надеялись на поддержку ряда солдат, симпатизирующих восстанию, и также на воодушевление народа. Национальной федерацией железнодорожной транспортной отрасли планировалась всеобщая забастовка железнодорожного транспорта; это объединение было меньше по количеству членов, если сравнивать с Железнодорожным национальным профсоюзом ВСТ; однако стачка даже не успела начаться»403.

В районе Леванте восстание затронуло сельскую местность в Рибарроха, Бéтера, Педральба и Бугарра. Там, в деревнях, народ занял здания муниципалитетов и разоружил Гражданскую гвардию; восставшие также подожгли архивы частной собственности и провозгласили либертарный коммунизм.

В Андалузии движение оказало влияние в Аркос-де-ла-Фронтера, Утрера, Мáлага, Ла Ринконада, Санлукар де Баррамеда, Кадис, Алькалá-де-лос-Гасулес, Медина Сидониа и других населённых пунктах; причём в Касас Вьехас последствия были ужасающими: там гвардейцы-штурмовики под командованием капитана Рохаса подожгли крестьянские хижины… их обитатели сгорели заживо404. Впоследствии Рохас на допросе относительно причины его жестоких репрессий ответил, что он исполнял непосредственные приказы главы правительства Мануэля Асаньи, которые заключались в инструкции: «Ни раненых, ни пленников». Такое объяснение вызвало ответную реакцию, выраженную в статье «Несмотря на никакие приказы, капитан!!!», написанной Франсиско Аскасо в условиях подполья, где он скрывался вместе с Дуррути:

«Капитан, на моих глазах погибали мои товарищи, мои братья, медленно падая на землю, издавая предсмертные хрипы; после агонии их тела неподвижно застывали. Кровь струёй лилась из горла, а на лбу были видны маленькие отверстия, из которых вытекает жизнь. Отверстия смерти, разрушающие мозг жертв, в силу действий тех, кто этому был виной. Они выполняли приказы Анидо и Арлеги.

Я видел, как налево и направо раздавали удары прикладами, рассекали зубы, брови и рты; люди падали в обморок; я видел, как на них выливали вёдрами воду, чтобы вернуть их в сознание, продолжить избиение и опять довести до ужасного состояния. Я слышал — и это наихудшее мучение — крики избиваемых. Я помню, когда я жил в Чили, один старый друг мне рассказывал: “Испанцы, которые везде так бахвалятся, что именно они принесли цивилизацию в Америку, недостойны ничего, кроме ненависти и закоренелой обиды, живущих глубоко в сердцах латиноамериканцев”.

Я видел, капитан, в одном музее Мексики одну картину, правдиво отображающую исторический подвиг Эрнана Кортеса и его прислужников: Монтесума и один из его военачальников терпели муки на костре; их пытали, чтобы выведать местоположение тайников с ацтекскими сокровищами. В то время как бородачи Кортеса жгли пятки индейцам, те презрительно улыбались, и их улыбка не открывала ни одной тайны. Также, капитан, я видел в Такубе (Мексика) гигантское и тысячелетнее “дерево грустной ночи”: у его подножья после свершения своего инквизиционного подвига Эрнан Кортес плакал от бессилия. Кроме того, я видел — и совсем недавно, — как на Вилья Сиснерос один бедный негр, друг нашего товарища Аркаса, привязанный к четырём колам, вкопанным в землю, получил пятьдесят ударов плетью за то, что украл чтото из еды у сержанта авиации. Я многое видел, капитан, и я уже не ужасаюсь перед лицом человеческого зла. Я тоже пострадал от него; но оставим это. Повторяю, я видел многое, но никогда мне не приходило в голову, что кто-нибудь смог бы превзойти эти злодейства. Да, я думал, это дела прошлого, что всё зависело от обстоятельств и географической широты. Я никогда не предполагал, что все они выразятся в одном лице, капитан!

Касас Вьехас! Касас Вьехас! Вы избивали прикладами ружей, плетьми, расчленяя человеческое тело; жертвы кричали от боли и злости. Вы сожгли заживо людей, среди них — восьмилетнюю девочку.

Вы их связали — вам было мало вырвать из материнских рук, — а затем вы наградили их зловещими отверстиями, через которые вытекает жизнь, красные маленькие бутоны, корона мучеников.

И всё это, по вашим словам, “потому что так было приказано”. Но разве уже не существует достоинства, чувствительности и мужества? Может, вы принадлежите к другой расе, отличной от человеческой? И поэтому в ваших сердцах не находит отклика боль других? У вас была возможность наблюдать, как люди медленно падают в агонических мучениях, застывают неподвижно на земле, как кровь льётся у них из горла, и при этом хватило садизма просить, приказывать: “Ещё! Продолжать!” И ваши сердца не чувствовали холод стали, пронзающей сердца других людей?

Это был приказ... таким был приказ... Несмотря на никакие приказы, капитан!!! На никакие приказы!!! 

Эрнан Кортес нашёл в Такубе дерево, чтобы выплакать ему свои слёзы и быть услышанным. Если у вас когда-либо появится желание плакать, то даже не найдёте дерево… которое смогло бы выслушать вас...»405. 

Репрессии, развязанные правительством Мануэля Асаньи, не позволили на какое-то время разоблачить преступления в Касас Вьехас, так как все анархистские печатные органы были запрещены; свободно публиковались всего лишь писаки от буржуазии и корифеи от социализма. Речь шла о том, чтобы сокрыть под покровом забвения содеянное в той анархистской деревне. Поток критики против путча ФАИ резко увеличился. Со страниц подпольной газеты НКТ La Voz Confederal («Голос Конфедерации») Дуррути ответил такими строками: 

«Наша революционная попытка была необходимостью, и мы не прекратим действовать в направлении нашей линии. Она — единственная, которая не позволит правительству укрепиться, и рабочий класс сможет осуществлять свою революционную практику, которая в конце концов приведёт его к освобождению.

Лгут те, кто утверждает, что мы намеревались посредством ловкого удара прийти к власти и навязать нашу диктатуру. Наше революционное сознание отвергает такую цель. Мы хотим революцию для народа и совершённую самим народом, потому что за рамками этой перспективы не существует пролетарской революции (...). В наших действиях нет ни бланкизма, ни троцкизма, а лишь чёткая идея, что путь долог, и дорогу осилит идущий...» 

В этой статье Дуррути привлекает внимание своих товарищей на положение крестьянства:

>«Предпочтительнее всего мы должны придать значение селу, потому что крестьяне созрели для революции: им всего лишь недоставало идеала, чтобы найти выход своему отчаянию. Они нашли такой идеал в либертарном коммунизме. Наша революция будет глубоко человечной и крестьянской».

Со своей стороны, Гарсия Оливер в застенках тюрьмы «Модело» в Барселоне придерживался тех же самых идей. 8 января не было бесполезным выступлением. Погибли при этом люди? Да, это так, но когда социал-республиканское правительство совершает варварство, как репрессии в Касас Вьехас, социал-буржуазная демократия неизбежно умирает, даже в сердцах её самых великодушных защитников...

На улицах сторонники «тридцати» ожесточают критику, приводя события 8 января в качестве аргумента диктатуры ФАИ в НКТ. Региональный комитет НКТ был вынужден противостоять такому шквалу критики и 5 марта 1933 года созвал региональную Профсоюзную конференцию. На ней покончили с раздором, так как оппоненты были исключены из рядов НКТ или покинули организацию добровольно; они объединились в так называемые «Оппозиционные профсоюзы».

От НКТ в Каталонии оставалось 20 региональных комитетов и три федеративные провинции; в итоге — 278 профсоюзных объединения, которые представляли 300 тыс. членов. Те, кто покинул организацию, находились в местностях Леванте и Сабадель, где «реформисты» достигли бреши раскола в профсоюзах работников металлургии, деревообработки и транспорта. В Андалузии они организовали свой анклав в Уэльве. И на этом всё. Итого: приблизительно 60 тыс. членов, которые впоследствии попытаются создать Синдикалистскую партию под началом Анхеля Пестаньи.

Когда была решена проблема «группы тридцати», в первых числах апреля газеты сообщили об аресте Аскасо и Дуррути в Севилье.

# Глава XV. Арестант в Эль-Пуэрто-де-Санта-Мария

Дуррути и Аскасо, как и многим другим участникам событий 8 января, удалось увернуться от полиции и, пережидая бурю, на некоторое время остаться в тени.

В те годы главным начальником полиции служил бывший заговорщик Мигель Бадиа. В 1925 году он заложил бомбу в местности Гарраф с целью подорвать поезд на Барселону, в котором путешествовал Альфонсо ХIII; и именно Бадиа для гарантии успеха покушения попросил поддержки у группы «Солидарные» — и те достали для него динамит. Таким образом, он был тесно и давно знаком с анархистами. Тем не менее это не помешало ему в своей политической практике с члeнами НКТ вести себя, по сравнению с полковником Хосе Арлеги, наихудшим образом. Его ненависть к анархизму не имела предела, и, ведомый ею, он крайне ожесточил репрессии, в частности против арестованного Гарсии Оливера, который лишь чудом остался в живых. Что касалось Дуррути и Аскасо, то Главный полицейский поклялся «разорвать их на кусочки», как только они попадутся ему в руки...

Дни шли своей медленной чередой для приговорённых Бадией: они скрывались в одном доме в посёлке Кармело, почти рядом с местностью Орта. Быть может, за эти два месяца подполья Дуррути провёл больше времени со своей дочерью и подругой, чем ранее, так как дом принадлежал той самой женщине, которая взяла на себя заботу о Колетт, когда Мими начала работать в билетных кассах кинотеатра.

В марте 1933 года, хотя ряд профсоюзов и Анархистских клубов (Атенеи) всё ещё были закрыты и Soli запрещена, НКТ официально продолжала свою работу. Региональный комитет организации созвал в эти дни Региональный профсоюзный пленум, на котором было покончено с раздором в отношении «группы тридцати»: она и её сторонники вышли из состава НКТ и, как уже мы писали в предыдущих главах, образовали свои собственные «оппозиционные» профсоюзы, продолжая называть себя революционерами-синдикалистами и анархо-синдикалистами.

В дни завершения внутреннего раскола НКТ в правительственном кабинете также наблюдался глубокий кризис — как последствие репрессивной политики Асаньи в январе, варварской кульминацией которого явилось преступление в Касас Вьехас, разоблачённое в статье Аскасо. Но Кортесы приступили к работе лишь в феврале. На первом заседании парламента Эдуардо Ортега-и-Гассет, в то время состоявший в рядах левых радикальных социалистов, обратился к правительству с запросом о произошедшем в Касас Вьехас. И Асанья после короткого обмена мнениями с заместителем секретаря Министерства внутренних дел Карлосом Эсплá цинично ответил: «В Касас Вьехас произошло то, что должно было произойти».

Eщё не стали достоянием общественности полные сведения о варварском событии в Касас Вьехас. Также не было известно о военных действиях гражданских гвардейцев, которые заняли все выходы из посёлка. Затем на место прибыло подразделение Штурмовой гвардии, и начались обыски в каждом крестьянском доме. Но в одном из них, отказываясь покинуть позиции, засел старый крестьянин по кличке Шестипалый. С ним находились его дети, внуки и два соседа. Они не сдавались. Пришло подкрепление штурмовиков с пулемётами под командованием капитана Рохаса. Осада длилась всю ночь. На рассвете гвардейцы подожгли дом (правильнее сказать — хижину) — та рухнула, пламя охватило Шестипалого, в то время как в упор из пулемётов расстреливали остальных обитателей лачуги, пытавшихся спастись бегством. Но это ещё не всё. Остальная информация стала известна позднее, она подтвердилась юридическим дознанием и парламентскими расследованиями, проведёнными впоследствии. Спустя два часа после уничтожения огнём хижины Шестипалого капитан Рохас приказал устроить облаву по всей деревне и расстрелял ни больше ни меньше — одиннадцать человек. Знал ли Асанья о масштабах варварской репрессии? Если и нет, то его долгом было собрать нужную информацию, а не отвечать с презрением, как будто бы речь шла не о людях, а о диких зверях.

Преступление в Касас Вьехас пошло на руку правым: они развязали настоящую войну против социал-республиканского правительства; а то оказалось настолько неуклюжим, что усилилo репрессии, приводя в ярость НКТ и ещё более вооружая своих политических противников. За время парламентских дебатов, затянувшихся на два месяца, Асанья и его кабинет потеряли народное доверие, или последнее, что от негo оставалось. Правда о приказе, отданном Асаньей гвардейцам — «ни раненых, ни пленников», — стала известной на заседаниях Кортесов, и этот факт ещё более усложнил положение правительства.

Когда возмущение в результате парламентских дискуссий достигло предела, Региональный комитет Андалузии и Эстремадуры созвал на 27 марта в Севилье Чрезвычайный съезд профсоюзов. От Национального комитета НКТ участвовал Авелино Гонсалес Мальяда. Также запросили у Национального комитета ораторов для выступлений на заключительном митинге и других пропагандистских мероприятиях, которые планировалось провести в Андалузской провинции. Миссия была поручена Дуррути, Аскасо и Висенте Пересу Комбине, в конце марта отбывшим из Барселоны в Севилью. Присутствие Дуррути и Аскасо в Севилье воодушевило многочисленные группы в Андалузии и Эстремадуре для организации митингов и конференций в своих посёлках. Секретариат пропаганды этих провинций насчитал 75 запросов на разрешение таких мероприятий и отослал заявления в инстанции правительства с целью получения необходимого согласия. Такие заявления на право проведения митингов представляли из себя обычную процедуру. Губернатор мог отказать лишь в исключительных случаях; как, например, когда переставали действовать конституционные гарантии, что в то время не наблюдалось в Андалузии.

Заключительный митинг прошёл с полным успехом. Помещение театра не смогло вместить всех желающих, и нужно было установить громкоговорители, чтобы участники с улицы смогли следить за выступлениями ораторов.

На следующий день, 8 апреля, во второй половине дня Дуррути, Аскасо и Комбина намечали свой отъезд из города, начиная пропагандистский тур по областям Севильской провинции. Вечером на митинге они встретились с Авелино Гонсалесом Мальядой и Паулино Диесом, пытаясь уговорить их отложить возвращение в Мадрид и поддержать в проведении пропагандистской работы в ряде посёлков; всего в окрестностях столицы их насчитывалось 106, но Мальяда не изменил намеченных планов, представляя в качестве аргументов неотложные дела в Мадриде. Они простились, и на следующий день на рассвете Авелино выехал в Мадрид. Спустя несколько часов после отъезда Мальяды из маленькой гостиницы, где тот остановился вместе с Дуррути и его товарищами, туда явилась полиция, приглашая трёх каталонцев и Мальяду подойти в полицейский участок, при этом никак не объясняя причины. Дуррути, Аскасо и Комбина с повестками в руках явились в полицию. Там инспектор заявил, что они поступали в распоряжение судьи ввиду совершённого на недавнем митинге правонарушения, а именно: «оскорбление властей и поощрение мятежа». С таким обвинением активисты были помещены в тюрьму Севильи, и спустя некоторое время в качестве «правительственного заключённого», к ним присоединился Паулино Диес Севильская тюрьма была переполнена арестантами, которых, повидимому, задержали тем же вечером, причём ни один из них не понимал причины такой меры.

Висенте Бальестер, секретарь Регионального комитета НКТ в Андалузии и Эстремадуре, для уточнения причин ареста в этом конкретном случае — Дуррути, Аскасо и Комбины — встретился с господином Лабельей. Губернатор ответил, что «их арестовали, с тем чтобы выдворить из Андалузии, потому что он не потерпит проведения анархистской пропаганды в этом регионе». Позиция губернатора перекрывала все возможности других попыток освобождения заключённых. Не оставалось другого выхода: как можно быстрее нейтрализовать обвинение в «оскорблении». Как и предполагалось, судья посетил заключённых и проинформировал Дуррути и Комбину о процессе (Аскасо не выступал на митинге). Он признал, что преступление было нетяжким, и ввиду того, что обвиняемые не проживали в Севилье, заплатив залог в тысячу песет за каждого, их могли освободить. Четыре дня спустя Висенте Бальестер передал залог судье, и тот подписал разрешение на освобождение арестантов. Однако, когда они собирались покинуть тюрьму, оказалось, что их передавали в распоряжение губернатора как правительственных заключённых.

Мадридская пресса сообщила об аресте Дуррути в Севилье. Газета La Voz так прокомментировала новость: «Это произошло по причине, связанной с подготовкой Дуррути в Андалузии другого мятежа, похожего на произошедший в Барселоне 8 января».

Пио Бароха406, находившийся в то время в Мадриде, узнав об аресте Дуррути, выехал в Севилью для интервью. Они встретились в тюрьме — писатель увидел Дуррути за железной решёткой. Узник написал в память об этом посещении:

>«Когда ко мне в тюрьму Севильи приехал Пио Бароха, он сказал: “Как ужасно то, что делают со всеми вами!” А я спросил его: “Как вы думаете, какой должна быть наша позиция перед лицом такой несправедливости?” Он не знал, что ответить. Затем я прочёл его статью в Ahora, которая служила ответом на мой вопрос, но там, в тюрьме, у него не хватило мужества сказать мне это»407.

У нас не было возможности прочесть статью, о которой упоминает Дуррути, и поэтому нам не известно мнение Пио Барохи на упомянутую тему. Но то, что нам известно наверняка, — это восхищение писателем личностью Дуррути ещё со времён их знакомства в Барселоне, в первые дни после провозглашения Республики. Бароха сравнивает Дуррути с Пабло Иглесиасом и пишет об обоих в своих Memorias как о знаменитостях: «Буэнавентура Дуррути был человеком полностью противоположным Пабло Иглесиасу. Не доктринёром, a кондотьером — беспокойным, мужественным и смелым. Также можно было сказать, что он воплощал испанского геррильеро. Ему были присущи все типичные характеристики: отвага, изобретательность, великодушие, жестокость, дикость и в глубине души — духовное упрямство. В другие времена он мог бы прекрасно сражаться капитанoм в отрядах Эмпесинадо, вместе с Сурбано или Примом (...). Дуррути явился в зал гостиницы на Ла Рамбла, где я беседовал с двумя или тремя его товарищами; ввиду того, что его фигура встревожила многих присутствовавших, я предложил перейти в маленькое кафе на ближайшей улочке. Там мы побеседовали». Пио Бароха передаёт рассказ о приключениях Дуррути, которые уже известны читателям, и мы не будем повторяться, но в писателе чувствуется симпатия к литературному персонажу: «Дуррути представлял из себя тип для написания биографии в стиле бульварных романов с расплывчатой гравюрой на первой странице»408. Не только Пио Бароха, ближе познакомившись с «типом», не находит воплощения для своего писательского искушения — быть может, потому, что живой персонаж на деле оказывается «слишком живым» для написания с него литературного героя. То же самое произошло с Ильёй Эренбургом, которому после встречи с Дуррути в те же самые дни не удалось привести свой замысел в исполнение.

Однако то, что восхищало интеллектуалов в Дуррути, наводило ужас на политиков, правивших Испанией. Этот страх был настолько велик, что в случае описываемого ареста Касарес Кирога прибег ко всевозможным уловкам и садизму для описания личности арестанта, как, например, «бродяга и бандит», пользуясь законом, принятым социал-республиканским правительством и не для того, чтобы применять его к профессиональным «паразитам и бездельникам», а к рабочим-активистам НКТ и ФАИ.

На этот раз Дуррути и его товарищи по тюрьме пробудут в заключении со 2 апреля по 10 октября, без определённых мотивов для ареста и судебного дела и в самых ужасных условиях.

Губернатор Севильи приказал перевести четырёх узников — Аскасо, Комбину, Дуррути и Диеса — в Эль-Пуэрто-де-Санта-Мария. Приблизительно в середине апреля их поместили в так называемый «андалузский Монтжуик». Нам неизвестна причина, но тюрьма в Эль-Пуэрто-де-Санта-Мария включает в себя также отделение для предварительного заключения. Она состоит из двух частей: одна — для приговорённых, а другая — для тех, кто ожидает приговора. Так обстояли дела во времена правления Республики и также после прихода к власти генерала Франко. Мы не знаем, как обстоят дела на сегодняшний день. Климат там нездоровый, питание отвратительное; всё это служит причиной частых заболеваний туберкулёзом среди арестантов. Тотчас же после прибытия на место арестантов поместили в тюремное крыло для приговорённых, другими словами — в камеры, полностью изолированные от внешнего мира. Тюремный регламент гласил, что один раз в неделю они имели право на отсылку писем родным, и корреспонденция (письмо или открытка) должна была вручаться в открытом виде — для цензуры. Дуррути с товарищами отказались от такой процедуры — с тем аргументом, «что они не проходили по какому-либо судебному делу и, кроме того, не имели сведений, за что их задержали». Дуррути разоблачил такое положение дел в письмах, которые ему удалось послать тайком; они были опубликованы в газете El Luchador и «НКТ» Мадрида. Паулино Диес, также отправивший свои письма подобным образом, разоблачал ужасные условия существования заключённых:

«Обращение с нами отвратительное, а само место — преступное. Человек в таких условиях неизбежно сходит с ума. Это настоящая фабрика по производству безумцев, как сказал Торио о сумасшедшем доме! Режим “хлеба и воды” настолько распространён, что уже стал нормой. Один из товарищей, Хуан Санчес Пинеда, пробыл там 94 дня (...). Четыре дня назад он запросил посещение врача и до сих пор ничего не добился. Каждый день я напоминаю о жалобе служащему, но всё безрезультатно. Я страдаю от гиперхлоргидрии, и она с каждым днём ужесточается, мои испражнения — кровяные. Протесты бесполезны, так как на недовольного обрушиваются с ещё большей жестокостью, и угроза “хлеба и воды” вынуждает нас глотать оскорбления и кусать от злости кулаки».

В июне уже Дуррути пишет своей подруге (как всегда, подпольным путём):

>«В воскресенье к нам пришли товарищи из Севильи, но начальник тюрьмы не позволил им поговорить с нами. Узнав об этом, Аскасо и я пошли к начальнику с вопросом: сидим мы в изолированном режиме или нет. Он сказал нам, что не виноват, здесь всё зависит от полиции, так как “в те дни, когда разрешены посещения, приезжают полицейские из Кадиса для опознавания наших посетителей. У тех, кто просит встречи с Аскасо, Комбиной и мной, проверяют документы”. По этой причине многие товарищи не приезжают навестить нас... Мы протестуем против такой несправедливости, но в силу того, что наши протесты совершаются внутри, они ничего не дают. И поэтому только товарищи на свободе должны прояснить эту ситуацию...»

Заключённые, изолированные от внешнего мира и газет, если и узнавали о каких-либо новостях, то только с помощью «тюремной почты», другими словами — со слов других узников, которых посещали родственники или друзья. Но для тех такой способ общения тоже был трудным, потому что и они находились в «отвратительных» камерах и изоляции, пишет Дуррути.

Для НКТ положение на свободе оставалось сложнейшим. Профсоюзы подвергались атакам, и под предлогом обвинения в проведении «подпольных собраний» арестовывали всякого, кого могли застать в помещении профсоюзных организаций. Именно такие аресты произошли в первых числах июня в Мадриде и Барселоне. В Мадриде ближе к вечеру гвардейцы-штурмовики окружили здание местной федерации профсоюзов на улице Де-лаФлор; в это время рабочие подходили к профсоюзному центру, чтобы заплатить членские взносы, или разрешить вопросы, связанные с их работой на местах. Всех находившихся в здании посадили на четыре грузовика и повезли в Генеральный департамент безопасности. Эта процессия была описана местной прессой:

«Возглавлял колонну грузовик со штурмовиками на борту. За ними шли два других, заполненных арестованными, и за ними ещё один, держа предыдущие под прицелом пистолетов и ружей.

Проезжая по центральным улицам, процессия привлекла огромное внимание проходящей публики. Штурмовая гвардия всё ещё занимала здание НКТ и до десяти вечера арестовала 250 человек.

Тюремные камеры были забиты до отказа, но узники, несмотря на приказы гвардейцев, не переставали громкими голосами выражать свой протест: в адрес шефа безопасности и правительства слышались оскорбления. Потом все запели “Интернационал”».

В Барселоне в то же самое время, что и в Мадриде, события развивались точно так же, с той разницей, что из тюрьмы «Сьюдад Кондаль» никого из арестованных не выпускали на свободу без предварительного избиения и, кроме того, полицейские, чтобы унизить задержанных, прямо перед ними разрывали на клочки их членские билеты НКТ.

В Севилье без какого-либо объяснения и по приказу губернатора закрыли все профсоюзы НКТ, а тюрьма провинции заполнилась новыми узниками. Наступление на НКТ набирало темпы, при этом правительство или губернаторы даже не потрудились как-то аргументировать такую меру.

В высших кругах правительства государственный корабль плыл по течению. Кортесы каждый раз принимали новые законы, но государственный аппарат тормозил те, которые считал вредными для интересов привилегированных классов или церкви. Закон об аграрной реформе, хотя и был принят Кортесами, с практической точки зрения не действовал. Муниципальные выборы, руководимые касикизмом, показали неблагоприятные результаты для правительства. Такое положение дел ещё более ободрило правых, к тому же они уже имели своего собственного лидера — Хосе Марию Хиль-Роблеса — и постоянно, без какой-либо передышки нападали на правительство Асаньи. Алехандро Леррус, который уже давно наблюдал и регистрировал политические ошибки Асаньи и его кабинета, в мае почувствовал себя вполне способным для атаки на правительство. Асаньизм пошатывался, буря протестов против репрессий в Касас Вьехас подрывала его фундаменты. Однако режим не собирался сдаваться, надеясь на Касареса Кирогу и его репрессивную политику против НКТ, начатую Маурой. Создалась сложная политическая панорама, в которой на первый план начинала выходить серьёзная опасность фашизма; эта угроза, вслед за Италией, уже укреплялась в Германии и постепенно проявлялась в Испании благодаря действиям Хосе Антонио Примо де Риверы; он организовал Испанскую Фалангу, в то время как Хиль-Роблес основал Испанскую Конфедерацию независимых правых (La Confederación Española de Derechas Autónomas — CEDA), обе представляли из себя подлинно реакционные организации правых сил Испании.

При таких обстоятельствах в правительстве наметился небольшой кризис, но в результате изменений в составе министров (14 июня) он был преодолён. Это новоиспечённое правительство приняло новую меру для оказания репрессий: Закон об общественном порядке (26 июля). Можно было утверждать, что социалисты и республиканцы в ужасной спешке предоставляли правым силам все юридические инструменты для установления фашистского режима.

В то время как весь мир переживал трудные времена под давлением антагонизмов различных и противоречивых течений, в застенках «Эль-Пуэрто-де-Санта-Мария» положение наших четверых узников, как и других приговорённых к заключению, оставалось прежним.

В последних числах мая Национальный комитет НКТ оказания помощи заключённым поручил своему самому престижному адвокату, Эдуардо Барриоберо, встретиться с министром Касаресом Кирогой и повлиять на него с целью покончить с системой «правительственных заключённых»; в те времена в тюрьмах страны их насчитывалось более 7 тыс. Министр дал Барриоберо «честное слово», что вскоре все такие арестанты будут освобождены. А когда адвокат заострил его внимание на деле четверых узников в «ЭльПуэрто-де-Санта-Мария», тот ответил, что они «будут первыми из числа освобождённых». Министр выражался таким уверенным тоном, что Национальный комитет послал телеграмму, объявляя арестантам добрые вести. Спустя несколько дней Дуррути написал письмо, в котором излагал впечатления от данной телеграммы:

«Мы получили ваши новости. Товарищи надеются, что с минуты на минуту губернатор Кадиса даст приказ об освобождении. Я вам говорю, что они надеются, так как, наверняка, Комбина и я останемся в тюрьме, потому что власти не желают освободить нас».

Дуррути приводит такие аргументы:

>«Чуть раньше, до получения вашей телеграммы в тюрьму прибыл представитель судьи этой местности, чтобы объявить Комбине и мне: суд Севильи аннулировал уплаченный залог, и, следовательно, мы должны будем нести ответ за известные обвинения в “оскорблении властей и поощрении мятежа”».

Правда в том, что, несмотря на «честное слово министра», никто не был освобождён. Напротив, положение ещё более осложнилось. Мы приводим здесь ещё одно письмо Дуррути для иллюстрации обстановки:

«Думаю, что вам из газет уже известно (письмо родственникам), о несчастье, преследующем это проклятое место (...). Солдаты, будучи детьми народа, как только надевают мундиры, забывают даже о своей матери; в понедельник утром они убили одного из заключённых товарищей. Если вы прочтёте газету “НКТ”, увидите в моей статье, как погиб этот бедный крестьянин. Он не стоял у окна, как стараются уверить всех: его убили, как дикого зверя на охоте. Я спрашиваю себя о мотивах солдата, выстрелившего в несчастного (...). Когда мои товарищи увидели убитого уже на земле, поднялся страшный скандал, так как неправда, что мы находились в камерах, — все были во дворе, который вмещал 200 человек (...). Сам я, услышав крики товарищей о помощи, ещё не знал о совершённом варварстве. Сжав кулаки, они смотрели на нас прямо в глаза, как будто спрашивали: а теперь что нам делать? (...) Я знал, что штурмовики с минуты на минуту прибудут на место, и, если мы дадим самый ничтожный повод, нас сметут с лица земли. Я пережил страшные, тревожные минуты, но нам ничего не оставалось, как предотвратить провокацию гвардейцев, другими словами — кровопролитие. Я решил спуститься во двор, где стояли 500 узников, в надежде, что кто-нибудь им скажет: Вперёд! Первое, что я увидел: пулемёты, готовые к действию. Я поднялся на скамейку и обратился к моим товарищам. Меня переполняла отчаянная злоба произнести именно эти слова: “вперёд!” — но это было бы огромной ошибкой с моей стороны, которую я себе никогда бы не простил, если бы после всего остался в живых, хотя я и сомневаюсь в этом счастливом конце. Я сказал совсем другое: чтобы они успокоились, пришли в себя — время действовать ещё не пришло. Быть может, кто-нибудь из них и проклинал меня глубоко в душе, считая “мягкотелым”, но это не важно. Все разошлись по своим местам и камерам. Убрали труп. И над тюрьмой нависло тяжёлое молчание, страшное в своей тяжести, — никто из нас не осмеливался поглядеть друг другу в лицо. Впервые мы с Аскасо не смогли смотреть друг на друга (...). Штурмовики прохаживаются по тюрьме, а мы, пережив смерть товарища, — в полной изоляции (...)»409.

На этом письме стоит число — 14 июля 1933 года.

1 июля Solidaridad Obrera опубликовалa фотографию пяти мужчин за тюремными решётками: Диесa, Аскасо, Дуррути, Комбины и Лорды. Под фото — строки: «Гражданину Сантьяго Касаресу Кироге, министру внутренних дел, с подписью: Франсиско Аскасо и Паулино Диеса. Текст в адрес министра гласил: “терпение закончилось, и узники вынуждены прибегнуть к печальной мере голодовки. Ввиду того, что Ваше честное слово не может отворить тюремные ворота, то они считают: представится возможность выйти на свободу после такого действия”. Тюрьма “Санта-Мария”, 28 июня 1933 года». В кабинете министров Мануэля Асаньи состояние дел с каждым днём ухудшалось. Правые атаковали с яростью. Леррус работал над выдвижением своей кандидатуры на президентское кресло, между тем как соцпартия переживала глубокий кризис. Аракистайн, внимая опыту и урокам немецкой социал-демократии, продвигался к экстремизму, возрождая идеи марксизма и даже «диктатуру пролетариата».

Франсиско Ларго Кабальеро, наблюдая развал единства в ВСТ, так как рабочие — члены организации сопротивлялись политике социалистов в правительстве, стал относиться с симпатией к крайним позициям Аракистайна. Остальные руководители соцпартии также смогли убедиться в катастрофических результатах политической линии правительства ввиду того, что молодёжь всё более приближалась к идеям компартии, которая, как всегда, действуя под руководством Москвы, начинала пожинать ряд успехов, нанося ущерб партии социалистов. Все указанные явления ослабили позицию Индалесио Прието, который всё ещё упорствовал в сотрудничестве с Мануэлем Асаньей.

Эта сложнейшая конъюнктура была разрешена Алькалá Саморой: пользуясь моментом, тот распустил кабинет министров под началом Асаньи и 12 сентября поручил Леррусу формирование нового правительства. Но перед тем, как подать в отставку и уйти со сцены, социал-республиканское правительство свело последние счёты с НКТ, применяя «Закон о бродяжничестве» к правительственным заключённым, среди них — Аскасо и Дуррути.

25 сентября, Solidaridad Obrera под заголовком «Достойное поведение анархистов в отношении “Закона о бродяжничестве”» напечатало следующее:

”Особый” случай Дуррути, Аскасо, Комбины, Хоакина Вальенте, Паулино Диеса и Трабахано — узников в Эль-Пуэрто-де-СантаМария, где их намереваются заключить в рамки позорного эпитета “бродяг”, — разрешился достойным и естественным путём. Эти товарищи отказываются давать показания в судебном деле, где их обвиняют в “бродяжничестве”.

Перед лицом таких юридических уловок — плода усилий “левых” республиканцев и особенно социалистов — мы, члены Конфедерации, должны защитить себя и сказать всем: “мы — не бродяги и не бездельники, и, как рабочий люд, отказываемся участвовать в таком недостойном и позорном процессе!”

Товарищи, заключённые в застенки андалузского Монтжуика, отправили в адрес министра юстиции — Ботелья Асенси — два письма, опубликованные в наших газетах, окончательно утверждая, что не согласны с недостойным определением “бродяг” и что если преднамеренный вопрос не разрешится к 25 числу текущего месяца — то есть сегодня, — они объявят голодовку, как крайнюю меру протеста, возлагая ответственность на наивысшую структуру закона страны за те последствия, которые могут иметь место в результате позиции, избранной ими для своей защиты.

На последнем заседании Совета министров было принято решение, с тем чтобы этот бесславный закон не применялся к борцам за права рабочих. Сейчас слово за министром юстиции».

5 октября 1933 года Дуррути написал своим родным:

>«Надеюсь, прочтя новости в газетах, вы в курсе, что после восьмидневной голодовки мы приняли решение, ввиду обещаний нашего освобождения, прекратить эту меру борьбы.
>
>Согласно последним телеграфическим посланиям адвокатов из Севильи, мы выходим сегодня из тюрьмы. Вчера вечером уже вышел один наш товарищ. У меня такое предчувствие, что, когда вы будете читать это письмо, все мы уже будем на свободе».

На следующий день, 7 октября, после шести месяцев тюрьмы в роковом Эль-Пуэрто-де-Санта-Мария, наконец избавившись от этого кошмара, Дуррути, Аскасо и Комбина входили в редакцию газеты «НКТ» в Мадриде...

На следующий день, 8 октября, из политически неспокойного Мадрида они выехали в Барселону. Действительно: 2 октября правительство, сформированное Леррусом, не набрало нужного для прихода к власти числа голосов. Тогда Алькалá Самора поручил политическим деятелем формирование нового кабинета, но все они не справились с задачей, что на деле означало роспуск парламента и новые выборы; причём правые с большим удовлетворением отмечали такую ситуацию. Роспуск парламента и подготовку избирательной кампании президент Республики поручил одному из членов партии Лерруса, который впервые появлялся на большой политической арене, — Диего Мартинесу Баррио.

В результате этого первого двухгодичного периода правления социалреспубликанцев необходимо отметить две важные темы, которые значительно повлияют на развитие социалистического процесса в Испании: первая — шанс Республики ликвидировать раковую опухоль Марокканского протектората. Политика правительства, вместо того чтобы воспользоваться этой возможностью, оказалась ещё более злонамеренной, чем линия, проводимая в Африке монархическим режимом; следовательно, неприятие и вражда между Испанией и марокканским народом ещё более усилились. Кроме того, Испания, с целью господства в Марокко, пошла на более глубокое подчинение в отношении Франции. Вторая важная темa — визит в Испанию главы французского правительства Эдуарда Эрриота весной 1932 года. Он потребовал с целью «установления мира в Касабланке» подавить рабочие и крестьянские волнения в Андалузии410. Второй победой Лерруса явилось подписанное соглашение на тему поставок в Испанию французского вооружения; кроме того, Франция пользовалась исключительным правом продажи этого товара Мадриду.

# Глава XVI. От бойкота выборов — к восстанию

Прибытие в Барселону «трёх бродяг», освобождённых из застенков Эль-Пуэрто-де-Санта-Мария, совпало с размахом по всей стране политического движения под руководством Алькалá Саморы: роспускa парламента и кампании новых выборов в Кортесы. Для политических партий это было время избирательных кампаний, однако в отношении НКТ обстановка была очень трудной: она не могла избежать ответственности перед рабочими массами. Необходимо было занять позицию по отношению к выборам, следуя своим давним принципам уклонения и в соответствии с политическим положением в результате подъёма правых после провала правления левых сил. Никогда ещё в истории НКТ политическая проблематика не определяла её как решающую силу в развязке событий, как произошло в тот ноябрь 1933 года.

Но перед тем, как перейти к внутренней жизни НКТ, необходимо описать наших героев в рамках социальной ситуации, создавшейся в Барселоне на фоне глубокого экономического кризиса всей Испании. Увольнения рабочих носили поголовный характер; надо сказать, что, хотя буржуазия и несла на себе груз экономических трудностей, она злоупотребляла такой мерой; всё же можно было избежать резкого сокращения рабочих мест или уменьшить число увольнений. Предприниматели были готовы к созданию хаотической ситуации с целью свести на нет энтузиазм в рабочих семьях, подготавливая их к принятию любой политической формулы, которая могла бы покончить с голодом. Все действия буржуазии были направлены на подготовку почвы для победы на выборах Хиль-Роблеса. Тот, имитируя Гитлера, намеревался утвердить диктатуру законным путём и пользуясь поддержкой рабочих. НКТ в Барселоне прекрасно понимала планы буржуазии и политическую игру Хиль-Роблеса и постоянно изыскивалa новые способы для решения многих проблем каждодневной деятельности, при этом не забывая о революционных целях, которые в те времена определялись так: социальная революция и отпор растущей угрозе фашизма.

Безработные рабочие не получали от государства никакого пособия (хотя такая поддержка и не была желательной, даже если бы испанское государство могло бы взять на себя эту ответственность, но в любом случае оно не было готово: подобная мера подорвала бы революционную способность и солидарность пролетариата); однако еда — базовая необходимость, и нужно было как-то решать эту проблему. К первому полугодию 1933 года были приняты начальные меры — забастовки квартиросъёмщиков и отказ платежей за газ и электричество, — что было подготовлено с 1931 года Комиссией экономической защиты НКТ и ФАИ. Начали свою работу домовые и уличные комитеты, и такие же объединения в рамках целого жилого квартала, чтобы противостоять выселениям и другим насильственным мерам со стороны собственников, прибегавшим к поддержке силовых структур. Женщины и дети, постоянно наблюдaвшие за реакциями предпринимателей и готовые предпринять ответные действия вo время атак полиции, давали отпор, препятствуя таким образом выселению из квартир.

Эти женские и детские комитеты также взяли на себя инициативу совершать в магазинах групповые закупки продовольствия в долг. Покупки не носили характер злоупотребления положением — речь шла о товарах первой необходимости: картофель, паста, растительное масло, рис, горох, нут и др. Покупатели признавали за собой долг, обязуясь заплатить, когда смогут вернуться на рабочие места...

Профсоюзы организовали биржи безработных. Но поскольку буржуазия не запрашивала рабочую силу у фабричных делегатов, безработные распределились по тем предприятиям, на которых они должны были работать. В принципе, реакция предпринимателей «мы не нуждаемся в рабочих» приводила к тому, что полиция выдворяла рабочих с фабричных дворов. Однако те усаживались у ворот предприятий, и так продолжалось целую неделю: ежедневно в течение восьми часов люди не двигались с мест. В субботу — день выдачи заработка — под охраной других рабочих они становились в очередь к кассам для «оплаты просиженной недели». Хозяева в конце концов выдавали недельный заработок, предупреждая, чтобы рабочие больше не приходили. Действительно, именно они уже не приходили — вместо них являлись другие.

Совместно с описанными действиями «профсоюз безработных» предпринимал и другие: рекомендовал рабочим приходить в полдень обедать в рестораны. Такая практика широко распространилась и хорошо зарекомендовала себя.

В итоге все эти меры ставили перед собой цель постоянной и всеобщей мобилизации при широкой народной поддержке; таким образом, развивалось сознание солидарности в среде рабочих — женщин и мужчин, — включая детей. Это явление объясняет тот факт, что именно дети, едва достигшие пятнадцати лет, сыграли важную роль в начале испанской революции 1936 года.

На фоне этой панорамы общественной всеобщей мобилизации глубокий эффект имел трудовой конфликт работников Трамвайной и Автобусной компаний: хозяева отказались признать профсоюзных делегатов и начали увольнять рабочих-активистов. Профсоюз рабочих транспортa объявил забастовку, однако потерпел поражение — Трамвайнaя компания не пошла на компромисс. Не оставалось другого выхода, как прибегнуть к акциям саботажа: поджогу трамваев и автобусов в поздние часы, когда те направлялись в гаражи. Наряду с такими мерами проводился саботаж на телефонных станциях; стачечники этой профсоюзной отрасли действовали таким образом, чтобы защитить себя и свои интересы с июня 1931 года, когда началась забастовка телефонистов. Все эти факторы создавали в Барселоне настоящую взрывоопасную ситуацию, которая ещё больше осложнялась ввиду единичных грабежей, в которых участвовали рабочие — члены НКТ или ФАИ.

Факт задержания отдельного рабочего НКТ как участника нападения оказывался достаточным, чтобы буржуазная пресса принималась за обвинения ФАИ, якобы поощряющей такие действия. Легенда, начало которой положил Асанья, о том, что «анархисты — это бандиты с членским билетом», разрослась благодаря каталонской прессе, следовавшей лозунгам Автономного правительства Каталонии.

Аскасо и Дуррути, как и остальным безработным, пришлось столкнуться с такой же экономической ситуациeй. На фабрике, где они работали до заключения в тюрьму, им отказали. Аскасо вспомнил свой первый рабочий опыт: ему удалось устроиться официантом в одном из ресторанов Бадалоны благодаря поддержке Гарсии Оливера, который тоже нанялся на подобную должность в одном из кафе площади Испании, известном в народе как «Ла Панса».

Дуррути зарегистрировался на трудовой бирже в Профсоюзе металлургов. Совершенно случайно в одной из главных мастерских Барселоны через профсоюзного делегата подали заявку на три свободных места механиков-наладчиков. Профсоюз выслал трёх кандидатов, и среди них — Дуррути. Когда они прибыли на место, начальник отдела кадров слегка изменился в лице и, переговорив с начальством, сказал Дуррути, что очень сожалеет, но им требовалось два механика, а не три. Тот прекрасно понял подоплёку отказа: по отношению к нему применялся систематический бойкот. Его товарищи возмутились и в знак солидарности выcказали желание не поступать на работу и передать информацию на рассмотрение профсоюза. Выйдя на улицу, Дуррути удалось убедить их, что, поступая таким образом, они совершали большую ошибку, поскольку такая мера могла привести к забастовке в мастерской и впоследствии — во всей отрасли. Он сказал друзьям: 

>«Профсоюз ничего не должен знать о случившемся здесь. Забастовки объявляются в интересах рабочих, а не по причине провокаций буржуазии. Такая забастовка не принесёт нам никакой пользы, напротив — причинит сильный вред. Завтра как ни в чём не бывало вы выйдете на работу... и давайте подождём наступления лучших времён; железо пока ещё не горячо, друзья мои»411.

Тем же самым вечером Дуррути встретился с Аскасо и рассказал ему о случившемся; друг поддержал его решение, так как на самом деле буржуазия пользовалась любой ситуацией для провокации. Для этого было достаточно прочесть прессу, изобиловавшую ядовитыми намёками на «грабежи и нападения». La Vanguardia была одной из газет; в графическом приложении она злоупотребляла комментариями на эту тему, поскольку могла публиковать там фотографии, сильно впечатляющие читателей. Иногда появлялись снимки «автомобиля-призрака» (выдумка полиции), за рулем которого сидела «блондинка». И затем обычная шумиха — «ФАИ». С целью положить конец злоупотреблениям друзья обсудили вариант возможного визита к директору La Vanguardia от имени ФАИ. На следующий день они пришли в редакцию и, когда их принял директор, то первым делом назвали себя в качестве официальных представителей ФАИ. Аскасо и Дуррути сказали, что избрали данный печатный орган для публикации следующего официального заявления:

«ФАИ преследует цель организовать в Испании коллективную экспроприацию путём социальной революции; мы называем это либертарным коммунизмом. Методы, к которым мы прибегаем, сводятся к действиям масс, всеобщей забастовке. ФАИ отрицает и не использует никаких других способов, как, например, грабежи, или, другими словами, “бандитизм”, потому что это прямо противоречит революционной практике анархизма. Именно поэтому ФАИ обличает подобную форму действий как невозможную с революционной точки зрения. В этом заключается смысл заявления ФАИ. А сейчас мы просим Вас — директора данного печaтного органа — о следующем: когда в хронике “происшествий” нужно будет информировать о каком-либо грабеже, нападении или о чём-либо в этом стиле, ограничьтесь предоставлением новости читателям, не включая в содержание НКТ или ФАИ, так как эти организации не имеют ничего общего с событиями такого рода. Надеемся, Вы положительно отнесётесь к цензурной правке текстов Ваших фривольных репортёров, в случае если именно они являются авторами упомянутых аббревиатур в “новостях”. Мы предупреждаем, что не хотели бы возродить практику “красной цензуры” со стороны Профсоюза работников графического искусства»412.

Упомянутый текст не появился на страницах La Vanguardia, однако НКТ и ФАИ уже не упоминались в разделах «ПРОИСШЕСТВИЯ», что ранее случалось ежедневно. Таким образом, «аудиенция» пошла на пользу.

Накануне избирательной кампании и для определения позиции НКТ её Национальный комитет созвал Национальный пленум региональных филиалов, который также распространялся на членов из Мадрида, Севильи, Сарагосы и других мест. Делегаты единодушно выразили мнение: политическая ситуация была сложной. Правые под руководством Хиль-Роблеса выступали на выборах одним цельным фронтом и под лозунгом Испанской конфедерации независимых правых — ИКНП (La Confederación Española de Derechas Autónomas — CEDA). Этот блок включал в себя все вместе взятые реакционные силы: аристократию, военных, землевладельцев, банкиров, высшие и низшие слои буржуазии и церковь, представленную её партией — Acción Popular («Народное действие»). Монархисты также поддерживали этот блок, при этом не теряя своего собственного профиля, так как давно, вместе с Муссолини, вели конспиративную работу с целью совершения военного переворота в Испании.

Если сравнивать левые силы с таким объединённым фронтом правых, то вследствие кризиса партии социалистов левые переживали состояние разобщения. В партии Асаньи наблюдался глубокий кризис. Радикал-социалисты также разделились на две фракции. Единственной недавно организованной партией, сохранившей на тот момент некое единство своих рядов, были левые республиканцы Каталонии; она пользовалась поддержкой мелкой буржуазии и либерального среднего класса этого региона, включая фракцию мелких крестьянских собственников, или испольщиков.

Если левые участвовали в выборах в таком состоянии раскола, то результаты могли быть благотворными для ИКНП. Кроме того, даже если бы НКТ решила рекомендовать своим членам участвовать в голосовании, то эти голоса были бы зачтены в пользу соцпартии; но даже и в этом предположительном случае, по сравнению с блоком правых, социалисты остались бы в меньшинстве — в силу того, что разъединённые левые представили самых различных кандидатов. На этих выборах, назначенных на 19 ноября, впервые должны были голосовать женщины. Принимая во внимание влияние церкви на женщин, можно было предположить, что та будет проводить кампанию пропаганды среди этой группы населения, но такую же кампанию могли бы развернуть и левые, в частности партия социалистов.

НКТ на Пленуме обстоятельно изучила сложившуюся обстановку; и с какой стороны ни пытались бы посмотреть, налицо были две реалии, на которые было невозможно закрыть глаза: раскол левых сил и угроза фашизма Хиль-Роблеса. Та рекомендация, которую могла дать НКТ по поводу голосования или воздержания от такового, не меняла ситуацию относительно количества голосов. Кроме того, левые сыграли настолько плохую роль правителей и НКТ не один раз выступала с критикой на их счёт, что даже предполагая и прибегая к диалектическому анализу, что НКТ объяснила бы рабочим выгоду правительства левых перед властью правых, те вряд ли бы смогли понять такую сложную и запутанную диалектику парламентского характера перед лицом жёсткой каждодневной реальности.

НКТ, со своей стороны, нашла выход из политического тупика, куда социал-республиканское правительство привело страну, также преследуя цель избежать установления фашистской диктатуры Хиль-Роблеса: прямо и открыто сказала рабочему классу, что перед лицом фашизма единственным решением являлась пролетарская революция. Но не было достаточным объявить об этом — нужно было сразу же после победы правых приступить к действию. Для этого необходимо было подготовиться с революционной точки зрения. Январский опыт того года наводил на мысли, что НКТ и ФАИ сами по себе не могли бы победить в будущем сражении: вставала необходимость привлечения рабочих масс от соцпартии.

Поставить перед ВСТ вопрос о революционном альянсе «в верхах» представлялось нереальным ввиду позиции её руководителей и степени их деградации за эти два года правительства. Тем не менее не являлось утопическим сном предполагать, что «низы», контролируемые верхушкой, могли бы почувствовать революционный энтузиазм и присоединиться к восстанию, начатому НКТ. В Андалузии рабочие социалисты уже предприняли совместные действия с рабочими анархо-синдикалистами. Почему же то же самое не могло произойти в остальных областях Испании, а именно в Астурии?

Пленум постановил: провести интенсивную агитационную кампанию, беспощадно критикуя систему парламентаризма, ясно сказать народу, что перед лицом фашизма не оставалось иного выхода, кроме как вооружённое восстание, революция и т.д.

Были приняты необходимые меры для проверки сил на деле: на всей территории страны через Секретариат обороны кадры или конфедеральные группы организовывались как федерация в рамках Национального комитета. На этот пост назначили Антонио Ортиса. Был создан Революционный национальный комитет, который должен был немедленно приступить к подготовке восстания. Ответственные — Сиприано Мера, Буэнавентура Дуррути, Антонио Эхарке и Исаак Пуэнте.

Газета «НКТ» — информативный орган в Испании — опубликовалa передовую статью, подводя итоги решениям Национального пленума и подчёркивая фундаментальные идеи либертарного коммунизма: «Основа либертарного коммунизма — Коммуна. Государственному централизму за четыре века его борьбы за выживание не удалось разрушить эту идею, поддерживаемую и развиваемую испанским народом на протяжении его истории. На принципе Коммуны основывается революционное вдохновение нашего народа, и именно она предлагает в своём федеральном характере форму общественной организации в её различных аспектах: административном, экономическом и политическом...

Занять Муниципалитеты и провозгласить свободную Коммуну — это первый шаг общественной революции. Когда Муниципалитет станет свободной Коммуной, принцип самоуправления распространится на всех уровнях, и народ посредством всеобщего народного съезда будет осуществлять единую и независимую исполнительную власть»413.

Группа «Мы», как обычно в сложнейшие моменты, собралась в полном составе, чтобы проанализировать результаты пленума и текущую обстановку в стране. На этом собрании, первом со времён образования группы, проявились разногласия между её членами. Гарсия Оливер, основываясь на прошлом январском опыте, считал, что организация военизированной структуры являлась жизненно важной: в её основе должны быть анархистские группировки ФАИ и Конфедеральной обороны НКТ, они должны были совместно действовать на всей территории страны при координации организма для Защиты революции. Но для основания структуры такого типа не хватало времени и самого формирования и, следовательно, незамедлительное восстание представлялось невозможным. Остальные участники группы, за исключением Аскасо и Дуррути, поддержали позицию Гарсии Оливера.

Дуррути и Аскасо не были утопистами. Они признавали правоту суждений Гарсии Оливера, и им было хорошо известно то состояние, в котором находились НКТ и ФАИ после репрессий. Однако обстоятельства требовали так или иначе действовать, но, конечно, не любым способом, который бы привёл анархизм в безвыходное положение. Перед лицом таких обстоятельств Дуррути считал, что поражение восстания, хотя о таковом и не могло идти речи, с точки зрения идеи «революционной гимнастики» было бы предпочтительнее бездействия или неучастия в избирательной кампании и политической жизни страны. Дуррути также привёл аргумент, что на этот раз революционные действия не будут такими «холодными», как в январе, и массы рабочих социалистов могут вдохновиться, «принимая во внимание уроки политического поражения их руководителей». В худшем случае «это повстанческое движение послужит предупреждением новоизбранному правительству: в Испании существует рабочий фундамент, не собирающийся встать на колени перед диктатором». В заключение он сказал: «Иногда обстоятельства складываются таким образом, что революционное движение не может пребывать в состоянии нерешительности. И именно сейчас такой момент»414.

Избирательная кампания началась под знаком насилия. Пропаганда от ИНКП носила ярко выраженный фашистский характер: 

>«Вся власть — Вождю» (так был подписан портрет Хиль-Роблеса). Церковные структуры развернули мощную деятельность, организовывая откровенную покупку голосов. Деревенский касикизм оказывал сильное давление в среде крестьян, обещая рабочие места и раздавая одежду и матрасы самым бедным людям.

Последний митинг, организованный правыми, прошёл 18 ноября в Мадриде. На нём распространили речь Карлоса Сотело, записанную в Париже, где тот находился в изгнании после провала конспиративного движения 10 августа предыдущего года.

Социалисты, произнося энергичные речи, предприняли попытки возродить веру своих сторонников. Но труд был тягостным, потому что ни сами говорившие в революционных тонах не верили в свои собственные выступления, ни их слушатели не доверяли революционному пылу, возникшему в последние моменты.

Республиканцы из мелкобуржуазных партий с грустью наблюдали за тем, как половина их избирателей переходила в ряды радикалов Лерруса и даже прямо в лоно ИНКП. НКТ провела во всех центрах провинций страны огромные митинги, атакуя и критикуя парламентаризм и ясно объясняя обстановку момента: фашизм или революция.

12 ноября, в воскресенье, НКТ провела в Барселоне на арене для боя быков огромный митинг, в котором участвовало около 100 тыс. человек. Как ораторы выступили: Бенито Пабон, Дуррути, Франсиско Исглеас и Валериано Оробон Фернандес. Тематика совпадала с предыдущими массовыми собраниями, но были отмечены и два новшества: Франсиско Исглеас выступил на каталонском языке, чтобы на деле показать: не все члены НКТ были «мурсийцами», как утверждали политики каталонских левых. В свою очередь, Оробон Фернандес рассказал в подробностях о победе Гитлера в Германии, приводя анализ позиции немецкой компартии и социал-демократии, ответственных за приход нацизма к власти. Он выразил надежду, что испанские социалисты возьмут на заметку уроки Германии, чтобы не совершить ошибки немецких коллег.

16 ноября, в четверг вечером, ФАИ организовала митинг во Дворце декоративных искусств в Монтжуике. Это здание могло вместить 45 тыс. участников; газета Tierra y Libertad вела репортаж мероприятия. Согласно новостям, опубликованным в газете, за час до митинга в окрестных парках и близлежащих улицах, а также на улице Лéрида собралось огромное количество участников, причём толпа людей всё росла. Когда открыли вход во Дворец, более половины прибывших не смогли зайти, и для них на улицах установили амплификаторы звука, чтобы они могли следить за происходившим на митинге. В силу важности этого события и присутствия на нём Дуррути и Аскасо далее мы приводим газетную заметку в её полном содержании.

«Товарищ Хилаберт, председатель митинга, выступает с приветствием и говорит: хотя организатором является Tierra y Libertad, ФАИ выступает перед народом, и именно ФАИ будет выступать в лице ораторов.

Затем были зачитаны имена организаций, представителей и сторонников из всей Испании; этот список опубликован на одной из страниц газеты».

Ораторы:

Висенте Перес (Комбина): «Присутствие народа на этом акте — это категоричный отвод коварной кампании политиков и факт приверженности идеалам Федерации анархистов Иберии.

Эта кампания бойкота выборов — искренняя, достойная и возвышенная, — по словам наших противников, финансируется средствами монархистов.

Но это — клевета, которой никто не верит, потому что мы — анархисты — занимаем непримиримую позицию как перед правыми, так и перед левыми партиями. Мы не изменяем ни нашим принципам, ни революции, как это сделали сторонники “группы тридцати” до 14 апреля и после этой даты. Политические партии, левые или правые, служат только для того, чтобы принимать закон во вред рабочим, как Закон от 8 апреля: об общественном порядке и Закон о бродяжничестве.

Никто, кроме нас, не противостоит Камбó; ещё не затянулась рана, нанесённая в 1919 году этой хищной птицей, когда он организовал банды наёмников для расправы с лучшими товарищами анархистами. Мы, анархисты, говорим народу Каталонии: Лига и левые республиканцы в случае провала на выборах намереваются совершить революцию. Но это — хвастовство слабаков. Только ФАИ и НКТ способны к настоящему действию.

Рабочие всех отраслей! Если хотите победить фашизм, вступайте в ряды НКТ и ФАИ — там настоящие революционеры сражаются за установление либертарного коммунизма!»

Франсиско Аскасо: «Перед тем как принять участие в этом митинге, я долго обдумывал мои слова, чтобы меня не приняли за одного из бессовестных политиков, которые сегодня кричат со всех трибун, прося у народа проголосовать за них и таким образом прийти к власти.

Также я подумал, что мы уже провели много митингов и пришло время действовать.

Но сейчас нужно, чтобы голос анархистов был услышан, и я решил выступить.

Если мы проанализируем действия Республики, сразу же станет ясно, что она провалилась по всем направлениям.

Были приняты три самых основных антидемократических закона; они представляют из себя позор для всего общества: Закон 8 апреля, Закон об общественном порядке и о бродяжничестве.

Первый был принят исключительно в отношении НКТ, чтобы приковать её цепями к государственной машине и ограничить права рабочих; второй — для отмены гражданских гарантий и узаконивания произволa; а Закон о бродяжничестве был принят намеренно, чтобы совершать избирательные и хитроумные атаки на анархистов. Это самое выдающееся произведение Республики.

Нам рассказывают об экономическом банкротстве во всех странах, чтобы отвести внимание от положения в Испании.

Мы уже знаем это и потому следуем идеям анархизма. Государство потерпело поражение во всех областях, поэтому ни одна политическая партия не может решить общественные проблемы. Партии представляют из себя различные виды капитализма.

Как может так случиться, что партия под названием ”Левые” не способна решить ни одну проблему — она ещё до прихода к власти встала на колени перед капитализмом.

Некто говорит, что НКТ и анархисты “льют воду на мельницу” правых, так как мы выступаем за неучастие в выборах. Это ложь. Мы всего лишь обнаружили фальшивую сторону всех партий, и те, видя своё бессилие, не находят иной меры защиты, как клевета. Мы привели к краху все политические проекты, и капитализм ищет свой последний оплот в фашизме.

Если невозможно установить фашистский режим так, как это произошло в Италии и Германии, здесь, в Испании, существуют другие опасные формы, известные как “манифесты”.

После провала левых и правых милитаризм затаился и ждёт удобного момента, чтобы занять их место.

Вот здесь и кроется настоящая опасность. Никакая партия не готова разрешить проблемы момента, но народ, организованный в рядах НКТ, способен на всё.

Перед лицом народного выбора в духе анархизма милитаризм выжидает; “манифест” представляет реальную опасность.

Милитаризм в попытке уничтожить права и свободы может нанести удар топором, но это легко предотвратить. НКТ и ФАИ — наготове и покончат со всем этим.

Республика не разрешила экономические и социальные проблемы. Не смогла их решить и не сможет. Налицо дилемма: фашизм или революция, и, так как фашизм невозможен, должна произойти революция.

Всё завязано на экономике, и эта экономика — полностью в наших руках. Если капитализм отказал в содействии Республике, мы не сомневаемся: нам он не сможет отказать.

Все угрожают, что выйдут с протестами на улицы. Мы не угрожаем. Но утверждаем, что если народ выйдет на улицы, то там они встретятся и с нами.

Необходимо ввиду сложившейся ситуации взять на себя ответственность революционного момента. Мы — надежда мирового пролетариата, который с тревогой наблюдает за нашими действиями. Мы — последний оплот свободы. Все нам пишут в одном духе: вы не должны позволить уничтожить вашу силу.

Как и в прошлые века, когда Испания пронесла по всему миру крест христианства, сейчас она должна продвигать идеи анархизма, но сначала ей надо спасти саму себя. Это — наша миссия, и мы обязаны выполнить её, даже ценой жизни. В конце концов, жизнь не так уж прекрасна. Если суждено погибнуть, то пусть будет так».

Долорес Итурбе. Из речи товарища Итурбе приводим несколько фрагментов: «Мы присутствуем на прекрасном и вдохновляющем митинге: в его лучезарном сиянии также присутствуют женщины — рабочие и анархистки.

Энергичный голос стремления к идеалам, провозглашаемым Федерацией анархистов Иберии, и страстный протест, и глубокое неприятие всех нападок и преступлений, совершённых правительством Республики в отношении наших товарищей и братьев.

Товарищи! Мы все переживаем глубокие социальные волнения. Буржуазное государство, понимая свой крах, раздумывает над тем, как найти способ восстановить свои силы, и выбирает среди различных идеологических тенденций наиболее опаснyю для него. Она знает теперь: это ФАИ. Его самый ярый враг, на которого оно постоянно клевещет.

Когда буржуазия и хор её писак-лизоблюдов говорят о ФАИ, то они представляют эту организацию так, как будто бы в ней состоят жестокие убийцы.

Женщины! ФАИ и Национальная конфедерация трудящихся — единственные организации, которые борются за ваше подлинное и полное освобождение. Среди потока бесстыдного авторитаризма, выдвигаемого коммунистами от государства или фашистaми, спорящими между собой за жестокий контроль над людьми, ФАИ представляет собой ясный и чистый, спокойный ручей либертарного коммунизма, где будут царить свобода и взаимная поддержка. В либертарном коммунизме всегда будет существовать широкая и великодушная взаимопомощь во всех общественных действиях людей.

К счастью, женщины-рабочие уже знают свою цель. Прошлое научило их воспринимать с отвращением этих политических шарлатанов, которые всегда спекулируют на нищете и голоде и при этом не делают ничего, чтобы покончить со страданиями рабочего класса.

Женщины анархистских молодёжных организаций! Пока ультраправые партии выдвигают кандидатуры женщин, готовых сотрудничать в их зловещем деле, мы должны сплотиться и подготовиться к достойной защите наших идей. И кроме того, мы никогда не забудем тех рабочих, погибших от наёмных пуль политики в духе Асаньи. Вспомним также тысячи брошенных в тюрьмы товарищей и сотни замученных в полицейских застенках. И всегда будем помнить, что в Касас Вьехас заживо сгорела женщина, почти девочка. Память о Мануэле Лаго, мученице из Андалузии, а также о матери и ребёнке, убитых в Арнедо, придадут нам сил для пробуждения мстительной силы в день революционной справедливости».

Доминго Херминаль: «Товарищи! Этот огромный митинг — смертный приговор и гроб государства.

Я помню, как 35 лет назад в Бильбао я боролся за те же идеи, что и сейчас. В те времена, после окончания массовых собраний, люди кричали: “Убейте его!” Недавно, после сбора анархистов в Аликанте, дети целовали меня и говорили мне: “Отец!” а женщины и мужчины обнимали меня.

Я вспоминаю кубинских негров; всякий раз, когда я пытался изложить им мои идеи, они говорили мне: “Не говори нам о науке — мы не понимаем. Скажи, где лежат винтовки, — и мы пойдём за ними”.

Давайте перейдём к делу, если и возможно говорить только на одну тему на митинге. (Излагает концепции государства, беспощадно критикуя его.)

Вы задумывались над вопросом о государстве? Это — антитеза всему человеческому; ставит себя над самим человеком, это — отвратительная структура; это — монстр, который питается человеческими жертвами. Оно препятствует лучу прогресса, направленному на просвещение народа, и для своего существования, как царь Давид, нуждается возлежать среди двух девственниц: капитализма и невежества.

Государство — самое коварное учреждение; не может ни просвещать, ни создавать, ни быть никому примером.

Как говорил мой друг, герой мексиканской революции: “Никто не должен подчиняться, пока не будет покончено со всеми идолами и алтарями”. Мы должны совершить это, если хотим претворить в жизнь наши идеалы.

Единственной ценностью в мире является труд, и производители — подлинные творцы и боги жизни.

Все эти идеи для того, чтобы победить, должны быть великими, и анархизм в настоящее время — самый совершенный идеал.

Свобода не может существовать без прав; без свободы человек — несчастное создание. Без свободы мысль умирает. Поэтому эхо искусства, порывы масс стремятся разорвать цепи рабства.

Культ государства — лживый, фальшивый и обманный.

Приближается время выборов — нам обещают всё, что можно, даже Луну.

(Остроумно и с подробностями рассказывает об одном депутате, который обещал населению построить мост; ему сказали, что в той местности не протекала река, но он пообещал провести также и реку. Напоминает о пропаганде Компаниса в рамках кампании Айгуадера: тот сказал ему, что весь капитал находился под залогом, но несмотря на это, обещал населению Реуса всё, что возможно. Приводит слова Ибсена: “политики обещают народу много света, но вначале просят у него масла для светильников”.)

В политике существуют только два рода людей: идиоты и мошенники. “Если человек и должен жить в этом обществе, то он должен быть цельным, неразделимым, — говорит оратор, объясняя драму друга Гровe. — Если хотите быть людьми, то вы должны совершить революцию, или в противном случае будете прозябать в рабстве”.

(Следует песня с политическим содержанием и анархистскими идеями; люди с энтузиазмом аплодируют и криками приветствуют ФАИ.)

ФАИ — надежда всех обездоленных мира, она всегда открыто противостоит трудностям; она очистилась от паразитов и оздоровила конфедеральную организацию, уже не отступает перед атаками правительства».

(Далее говорит, что ФАИ не таит старых обид и в день победы революции призовёт всех людей объединиться, как братьев, потому что одна капля крови на руках рабочих — ужасное и ненавистное пятно. Далее следует гимн народу, прекрасные слова; ему аплодируют участники.)

Буэнавентура Дуррути. Начало его речи — слова сожаления по поводу отсутствия среди участников митинга старого учителя Себастьяна Фора. Быть может, моральный авторитет этого товарища продемонстрировал бы тем политикам, которые обвиняют нас в предательстве анархистских доктрин, на чём основываются эти идеи и как осуществляются:

«Не в моих намерениях опередить ни Кастелара в его диалектике, ни Кропоткина в способности убеждать. Я человек двадцатого века и живу в гуще народа. Я изучал труды учёных и знаю, как надо действовать.

Об анархии начали говорить много лет назад. Мы создали хаотическую ситуацию, всевозможные препятствия деятельности для всех правительств, определяя провал всех политических партий. Наша цель — социальная революция. Стоящие у власти держатся на своих местах только благодаря грубой силе. Народ не поддерживает их. Все мы были свидетелями, как в Аликанте, Сагунто и других городах Асанья не смог выступить перед массами. Мы, напротив, созываем толпы народа, которые приветствуют нас с энтузиазмом и заверяют, что пойдут с нами к революции.

Мы долгоe время обсуждали наши действия — настал час претворить их в жизнь. Леррус говорит: мы непригодны ни на что, кроме получения от нас голосов на выборах. Но 19 числа мы не пойдём на голосование. Ни одна партия уже не представляет испанский народ. Мы говорим Леррусу: с нас хватит угроз. Народ имеет право на недоверие. Как можно доверять вам после кровавых расправ Республики?

Мы не будем голосовать. Конфедеральная Каталония не станет голосовать. Более пятидесяти процентов не будут участвовать в выборах. Тогда чего стоят угрозы? Зачем говорить о том, что нас заткнут за пояс? Угрожайте, это всё равно бесполезно; мы не пойдём на выборы, и мы начеку перед лицом действий реакционных сил. Рабочие! Социальное и политическое положение Испании крайне тяжёлое. Весь мир — наготове, с оружием в руках. Много ведётся разговоров вокруг ФАИ, она превратилась для всех партий в козла отпущения. Та ФАИ, на которую вы так клевещете, говорит вам в эти ответственные минуты: она — на улицах, фабриках, на полях и в шахтах.

О ФАИ говорят, злоупотребляя клеветой о грабежах, чтобы очернить и покончить с этой организацией. Пусть клеветники докажут нам, что ФАИ организовывает грабежи! Пусть все возьмут на заметку, а особенно журналисты от буржуазии, если они сейчас нас слушают: ФАИ стоит за коллективное нападение, выражающее революцию экспроприации. Мы берём то, что нам по праву принадлежит. Занять шахты, поля, транспортные средства и фабрики, потому что они — наши. Это — основа жизни. Оттуда, а не из парламента, к нам придёт счастье. Скажите в ваших газетах, журналисты от буржуазии, что ФАИ покровительствует только такого рода коллективной экспроприации.

В Конфедерации говорят о диктатуре ФАИ. Это — миф, и его надо отвергнуть за его ложь. Собрания выражают независимость нашего профсоюзного движения. Нас обвиняют в этом синдикалисты, оправдывая этим своё поведение. Они говорят, что не могут жить под пятóй диктатуры. Но о чём они не говорят, кроме как о том, что потеряли веру в либертарный коммунизм, не верят в анархию. Почему же, если они не верят в идеи анархизма, у них нет мужества сказать об этом?

Они предпочли говорить о диктатуре и взять на вооружение хулу.

Мы советуем рабочим не терять спокойствия. Каждый из них должен трудиться, как и прежде, на своём рабочем месте. Глаза всего мира смотрят на нас. Анархистское движение в Испании — сильное и единственное из движений такого рода, способное на конструктивное воплощение идей в жизнь. Мир ждёт от нас революции, которая уравняет классы. Если бы мы, в Испании, не отвечали бы создавшейся ситуации достойно, реакция снесла бы все плотины и заполонила всю землю.

ФАИ даёт совет рабочим НКТ, так как именно она контролирует фабрики и заводы: не оставляйте свои посты; оставайтесь на рабочих местах; а в случае попытки установить диктатуру или поступить так путём манифеста военных нужно дать отпор по всем направлениям, энергично, как и следует это сделать. Технические и фабричные комитеты, будьте начеку! Ещё совет “фаистам”: ваше место — не только на фабриках. Вспомним Италию. Необходимы последующие действия. Перед угрозой фашизма Хиль-Роблеса или любой попытки военного или другого переворота рабочие должны немедленно занять фабрики. Члены ФАИ займут другие посты, чтобы победа революции, начатой с взятия в свои руки средств производства, была полной.

Встанем и будем готовы все как один. Настал момент, когда мы должны действовать ответственно, применительно к каждодневной борьбе. Это — не большевизм. Это — не централизм. Это — анархия. Так же, как и сегодня, когда вы пришли на митинг все как один, если вас призовёт революция, мы должны ответить все как один. Все вместе, если кто-то встанет с угрозой фашизма. Все вместе в битве против фашизма, пока не покончим с ним. Выполним наш долг, чтобы никто не смог сказать, что Испания покрылась позором, как Германия и Италия».

Товарищ Жилаберт говорит в заключении: «Рабочие! Иберийский комитет от имени Иберийской федерации анархистов выдвигает на суд народа следующие заключительные решения: 

1\) В случае победы фашизма начать социальную революцию на всём полуострове, для установления либертарного коммунизма; 

2\) Бороться всем до конца, с целью окончательного исчезновения государства и всех его авторитарных ответвлений». 

(Эти заключительные слова были приняты возгласами. Митинг завершился оглушительными криками «ура анархии!»415).

# Глава XVII. Декабрь 1933 года: социализм отсутствует

В тот день, 19 ноября 1933 года, победа на выборах правых не удивила никого: перед лицом раскола левых и разочарования рабочего класса результатами правления республиканцев и социалистов, а также наряду с бойкотом выборов со стороны НКТ, итоги голосования ни для кого не были сюрпризом.

Левые силы получили 99 мест (60 пришлось на социалистов и 1 — на компартию); центр получил 156 (102 принадлежали радикалам), и правые — 217 (из которых 117 приходились на ИНКП). Сравнение этих результатов с выборами в июне 1931 года показывает полный провал: левые — 263 депутата (среди них было 116 социалистов); центр — 110 (из них 22 приходились на партию Мауры и Алькалá Саморы), и правые — 44 (среди них 26 землевладельцев). С 1931 по 1933 год Партия социалистов потеряла 56 постов.

Могла ли такая победа правых навести на мысль, что Испания наклонялась в эту сторону? Но это было бы неверным подсчётом. В тех регионах, где НКТ имела большое влияние, неучастие в голосовании было значительным: 

Севилья и соответствующая провинция — 50,16%;   
Мáлага — 48,37%;   
Кадис — 62,73%   
Барселона — 40%.   

Глубокий анализ ещё яснее показал бы важность НКТ. Тем не менее настаиваем: провал левых объясняется их антирабочей политикой, проводимой структурами власти и воинственной формой по отношению к выборам.

23 ноября 1933 года в Сарагосе обосновался Революционный национальный комитет, назначенный НКТ и ФАИ; именно этот город наиболее энергично будет участвовать в революции. Штаб комитетa разместился на втором этаже улице Конвертидос, и там взялись за работу три главных его члена: Дуррути, Мера и Исаак Пуэнте. Хоакин Аскасо, Эхарке и братья Алькрудо — уроженцы Сарагосы — были посланы Арагоном для участия в этой революционной структуре.

Карта страны разделилась на разноцветные части, причём каждый цвет имел потенциальное значение. Красные области (Арагон, Рьоха и Наварра): восстание должно развиваться с наибольшей силой; синий цвет (в частности, Каталония): всё должно начаться со всеобщей забастовки, впоследствии переходя к революционной стачке; регионы зелёного цвета (Центр и Север), где преобладали социалисты, должен был объявить забастовку и попытаться привлечь к восстанию рабочих социалистов. Что касается Валенсии и Андалузии, то они были выкрашены в красно-голубой цвет.

Революционный национальный комитет напечатал листовки, где рабочих для взятия непосредственного контроля над производством, призывали занять фабрики, шахты, мастерские и т.д.; в местах производства должны были действовать Рабочие комитеты, организованные на местах по принципу федерации, чтобы установить Местный рабочий совет; сельское население в каждом регионе объединится в Свободные коммуны по принципу федерации; склады продовольствия будут реквизированы, и продукты поступят для их распределения в кооперативы; начнёт действовать рабочая вооружённая милиция, которая обезоружит противника и обеспечит революционный надзор посредством небольших по составу отрядов, быстрых в передвижении, для чего будут использованы грузовики, автомашины и т.д.416 Такая пропаганда была разослана Комитетам обороны НКТ и группам ФАИ, причём были приняты меры для наиболее широкого тиража информации с целью её распределения во всех населённых пунктах.

Когда вся обстановка показывала, что не хватало лишь революционной искры для начала восстания, в последние минуты случилось непредвиденное: на одном собрании активистов Сарагосы участники выразили сомнения: какие именно ячейки должны были начать революцию? С самого начала наметили Сарагосу, к которой сразу же присоединились бы остальные области Арагона — Альто и Бахо. Такая ситуация, создавшаяся накануне выступления, являлась крайне неприятной. Исаак Пуэнте и Хоакин Аскасо высказали своё мнение на собрании сарагосских членов, однако безрезультатно. Тогда настала очередь Дуррути идти на переговоры. Он знал почти всех активистов Сарагосы лично, также ему хорошо были известны их мужество и храбрость. Почему же в последние моменты создалось подобное препятствие? Дуррути, как обычно, повёл откровенный разговор. Демагогия не входила в черты его характера, и он сказал прямо: если при нынешних обстоятельствах Арагон делает шаг назад, всё доверие к НКТ полностью разрушится, поскольку в Испании нет другого региона, способного взять на себя революционную нагрузку, планируемую в данный момент. Барселона после 8 января и постоянных репрессий была обескровлена; похожая ситуация наблюдалась в Андалузии. Единственной провинцией, сохранившей потенциал для борьбы, как представлялось сейчас, был Арагон. Однако, если они принимали решение не участвовать в восстании, то это их право. НКТ и ФАИ взяли на себя обязательство выступить и пойдут на это так или иначе — с Арагоном или без него, — но чего нельзя было допускать, так это потерю времени. «Необходимо решиться, и как можно скорее, — сказал Дуррути, — чтобы Революционный национальный комитет смог внести необходимые поправки в планы». Простая и открытая речь Дуррути подействовала на присутствующих, и под её впечатлением, после краткого обмена мнениями, сарагосскиe активисты обязались, как и было намечено ранее, вступить в бой417.

8 декабря началась всеобщая забастовка в Барселоне, Уэске, Валенсии, Севилье, Кoрдобе, Гранаде, Бадахосе, Хихоне, Сарагосе, Логроньо и Ла Коруньe; а также частичная — на севере страны, в районах, контролируемых социалистами: Мадриде и Овьедо. Поскольку в тех местах, где была объявлена забастовка, анархисты и члены Конфедерации ставили перед собой цель превратить её в революционную стачку, вскоре во всех указанных регионах начались столкновения с силами охраны общественного порядка. Правительство объявило военное положение, и на улицы в полном составе вышли все «правоохранительные структуры», а в некоторых местностях — и армейские подразделения. В тот день, 8 декабря, Алехандро Леррус наметил публичное представление своего правительства в Кортесах. Каррера де Сан-Херонимо была оцеплена солдатами, а Гражданская гвардия установила свои пулемёты на Plaza de Cibeles у других стратегических точках Мадрида.

В местностях, где революционерам удалось установить свой контроль, лозунги Ревкома начинали применяться на практике и на улицах появились вооружённые патрули «милисьянос». Однако уже спустя 24 часа после начала восстания можно было говорить о его провале. Революционный энтузиазм не получил поддержки. Рабочие-социалисты последовали призывам своих руководителей и не вступили в борьбу. На улицы, противостоя полиции и армии, вышли лишь НКТ и ФАИ.

Арагон сдержал своё слово и вышел на улицы с готовностью принять бой. Барбастро, Сарагоса, Уэска, Теруэль и многочисленные посёлки Арагона — Альто и Бахо — также участвовали в движении. Волна энтузиазма прошла по Риохe в Логроньо и дошла до различных пунктов Бургоса. В самой столице Сарагосы бои шли в течение нескольких дней, в рабочих кварталах революционеры даже смогли установить свой контроль. Либертарный коммунизм был провозглашён по всему региону, в посёлках Сенисеро, Брионес, Фуэнмайор, Кастельоте, Вальдерробрес, Алькориса, Мас-де-ласМатас, Тормос, Алькампель, Алькалá де Гурреа, Альмудéвар, Калаорра, а также в кварталах Логроньо.

В Валенсии наблюдались последствия революционного мятежа в различных точках провинции. В Альфафаре армейские части были вынуждены обстрелять из пушек здание профсоюза, где крестьяне установили укрепительные сооружения. Кроме того, оказалась перерезанной железнодорожная ветка.

В местности Вильянуэва-де-ла-Серена (Бадахос) один сержант и несколько рабочих засели в Отделении для призывников. В течение двух дней они отражали атаки смешанной колонны — пехоты, пулемётчиков и миномётчиков. В Фабреро (Леон) шахтёры установили свой контроль. Лишь 15 декабря движение было полностью подавлено. В течение семи дней в десятках населённых пунктов Революционные комитеты заняли муниципалитеты, суды, телеграфы и другие жизненно важные объекты.

В Сарагосе объявили военное положение. При таком состоянии дел было бы абсурдом думать, что Ревкому удастся скрыться, — и его члены приняли решение полностью взять на себя ответственность за революционное движение. Дебаты выходили на всеобщий обзор, и они решили воспользоваться возможностью объявить войну капиталистической системе и вернуть народу право на революцию. Репрессии были жестокими. НКТ была объявлена вне закона, запрещена работа профсоюзов и культурных центров, разрушены библиотеки. Перестали выходить все анархистские газеты и печатные органы НКТ, а также технические и научные журналы, такие как Tiempos Nuevos y Estudios.

Прошли многочисленные аресты, за ними последовали приговоры: 700 в общей сложности, разный срок тюремного заключения. В отношении Революционного комитета поначалу намеревались применить закон о расстреле при попытке к бегству, но благодаря прямому влиянию некоторых политических деятелей, планам губернатора Сарагосы — Ордиалеса — не удалось сбыться. Тем не менее члены Ревкома подверглись суровым мерам наказания. Огромное число арестованных прошли через это испытание и под пытками подписали компрометирующие признания в вине.

Пока задержанных помещали в тюрьмы, действовавшие заодно Хиль-Роблес и Леррус приступили к «разрушительной» политике, отменяя отвечавшие интересам народа законы, принятые во времена двухгодичного правления социалистов-республиканцев; в их числе — Закон аграрной реформы и Закон об образовании. Что касалось репрессивных законов того же периода, новое правительство оставило их без изменения; последствия таких реакционных мер распространялись теперь на социалистов и республиканцев; причём Ларго Кабальеро уже склонялся к экстремистским лозунгам, придерживаясь идеи взятия власти в руки рабочих.

В тюрьме «Предикадорес» Н.Р.К. (Дуррути, Пуэнте и Мера) обсуждал способ освобождения максимального числа арестованных. Дуррути предложил план похищения общего досье из суда Сарагосы; это учреждение являлось наиболее подходящим для работы многочисленных чиновников, занятых в судебном расследовании. Идея уничтожения судебных бумаг имела следующие достоинства: впоследствии пришлось бы восстанавливать все показания, что позволяло ответчикам изменить свои признания, вырванные под мучениями пыток. План был одобрен, и его исполнение поручили группе молодых анархистов этой местности. Вот как писали газеты о необычайном грабеже:

«Невероятно ловко совершённый набег произошёл в Коммерческом суде Сарагосы, где действовал Суд для срочного расследования, занимавшийся делами участников недавних революционных событий. Группа лиц — всего семь человек, вооружённых пистолетами, — вошла в помещение, где работали судьи. Угрожая оружием, приказали не двигаться, в то время как наполняли мешки документами знаменитого досье, связанного с революционным движением 8 декабря»418.

В ходе новых допросов для восстановления указанного судебного дела только Н.Р.К. взял на себя ответственность за совершённые действия; таким образом, целый ряд арестантов смог изменить свои показания, что помогло им выйти на свободу.

Профсоюзы Сарагосы объявили всеобщую забастовку; организаторы заявили, что она не прекратится до тех пор, пока не выйдут на свободу арестованные в результате декабрьских событий. Ввиду такой взрывоопасной ситуации правительство, опасаясь штурма здания тюрьмы, в конце февраля 1934 года приказало перевести членов Национального революционного комитета в сопровождении многочисленной охраны в провинциальную тюрьму Бургоса.

Бургос представлял полную противоположность Сарагосе, которая характеризовалась сильным рабочим движением. В Бургосе же преобладали влияние церкви, многочисленные монастыри и соборы, и с другой стороны — военные и целый ряд казарм, в которых размещалось значительное число солдат. Это был классический реакционный город Кастилии. И поэтому будет бесполезно пересказывать эффект, произведённый на население новостью перевода в тюрьму города ужасных руководителей ФАИ. Застенки Бургоса, в сравнении с тюрьмой Сарагосы, представляли из себя почти полную изоляцию. Наши герои были единственными политзаключёнными, и ввиду тюремного надзора отношения с уголовными преступниками представлялись невозможными. Несмотря на такие условия заключения, арестованные не чувствовали себя ущербно; напротив, обстановка способствовала анализу и размышлениям относительно положения в Испании и в частности — в среде социалистов.

Крах избирательной кампании явился для социалистов тяжёлым ударом, разрушившим ряд оппортунистских позиций некоторых лидеров, что выразилось в снижении числа членов партии под руководством Индалесио Прието и увеличении приверженцев Ларго Кабальеро, который в декабре 1933 года положил начало изменениям своей позиции: в одном из выступлений он призвал превратить буржуазную республику в социалистическую и высказался за единство рядов рабочего класса. В 1934 году экстремистская тенденция Ларго Кабальеро начинала преобладать в среде руководителей соцпартии. Её выражали такие печатные органы: Renovación (представлявший социалистическую молодёжь), журнал теории партии Leviatán под руководством Аракистайна, где полностью пересматривались тактические направления социалдемократии.

Фракция правых от соцпартии была представлена Бестейро — умеренным в своих политических взглядах, — а также Трифоном Гомесом и Саборитом, которые продолжали делать ставку на сотрудничество с республиканцами. Для критики такой позиции и оправдания своей совести Ларго Кабальеро признал, что его партия, сотрудничая с республиканцами, была вынуждена принять все законы принудительного и ограничительного характера, подавляющие рабочее движение и которыми в настоящее время пользовался Леррус.

В те времена партия социалистов насчитывала около 69 тыс. членов, но её основное влияние заключалось в контроле над ВСТ. Национальный комитет этой организации состоял из умеренного крыла партии, а именно: Бестейро, Саборита и Трифона Гомеса. В этом комитете Ларго Кабальеро оказывался в меньшинстве, и именно поэтому его предложение участвовать в революционном восстании с целью прихода к власти было отвергнуто. Однако нужно заметить, что в намерения Ларго Кабальеро не входило единство действий с НКТ; «его» повстанческое движение не имело ничего общего с тем, которое провозгласило НКТ в декабре. В январе кризис, наблюдавшийся в рядах соцпартии, отразился на ВСТ; это произошло в момент вступления Ларго Кабальеро на пост секретаря Исполнительной комиссии. С того момента политическая линия ВСТ становится более радикальной. Приведём такой факт: в указанный момент ВСТ в своих рядах насчитывала миллион членов, в составе которых было 150 тыс. крестьян, состоящих в Федерации земельных работников.

В либертарных кругах и НКТ с большим интересом следили за изменениями в ВСТ и партии социалистов. Первым анархистом, протянувшим им руку, был Оробон Фернандес, который 4 февраля 1934 года опубликовал в газете La Tierra большую статью под заголовком «Да — революционному альянсу! Нет — оппортунизму фракций!». Эта статья представляла из себя анализ-размышление на тему обстановки в стране, констатируя огромные ошибки в правлении социалистов с 1931 года. Кроме того, в ней описывались характеристики испанской буржуазии, реакционной по своей природе, и подчёркивалось преступное преследование НКТ, начатое в 1931 году и продолжающееся до сих пор. Оробон Фернандес признаёт сложность ситуации и опасность фашизма и рекомендует единство пролетарских действий:

«Каким образом? В центре и на периферии, снизу, сверху и посередине. Главное, чтобы само действие основывалось на революционной платформе, предполагающей верность, последовательность и честность намерений со стороны всех участников альянса. Отдаться нескончаемым дискуссиям на тему процесса сближения означало бы мрачный византинизм. Необходимо искренне желать этого сближения, и всё тут! Настоящий момент не предполагает проведения литературных турниров и демагогических преград».

Далее мы приводим подзаголовки статьи, краткие тезисы содержания: «Боевое единство — вопрос жизни или смерти», «Занять позицию на единство означает занять позицию революции», «Нет — предпринимательству в партиях!» (под таким заголовком разоблачается Коммунистическая партия в силу её фальшивых сообщений, передаваемых за рубеж; в частности, o декабрьских событияx она бесцеремонно пишет следующее: «Коммунистическая партия тотчас же приняла участие в борьбе, чтобы исправить ошибки путчистов-анархистов»).

Упомянутая статья в заключении представляет основу возможной платформы революционного альянса рабочего класса, организованной на базе прямой демократии.

Она состоит из пяти разделов: 

«а) Тактический план, исключающий любую политику буржуазного характера и полностью революционный по сути; 

б) принятие революционной рабочей демократии как общего знаменателя; 

в) общее пользование элементами производства; 

г) экономика по принципу федерации, управляемая непосредственно рабочими, и 

д) любой исполнительный орган, необходимый для контроля над деятельностью, не связанной с экономикой (политическая и административная), будет отдавать отчёт народу, избираться и отзываться народом»419.

Статья Оробона Фернандеса нашла горячий отклик в среде Конфедерации Мадрида и Астуриаса. Однако в остальных регионах Испании, в частности в Барселоне, где репрессии не прекращались, содержание рабочего альянса понималось как действие не сверху, а снизу. Различные позиции привели к дискуссиям, и Национальный комитет решил созвать пленум региональных объединений с целью направить различные мнения в единое русло. Такой пленум прошёл 14 февраля в Мадриде. На нём произошло серьёзное столкновение позиций и мнений организаций из Каталонии, центра страны и Астурии. Каталония в силу особых причин защищала свою теорию альянса между базовыми организациями: в этом регионе практически не существовало социализма, однако он был вынужден испытать на себе политическую акцию репрессий со стороны левых республиканцев Каталонии. Каталонцы, по сути, не верили в возможность рабочего союза между ВСТ и НКТ сверху (последующие исторические события подтвердят правильность этой позиции). Этот вопрос обсуждался на пленуме в ряде выступлений, и перед ВСТ поставили прямой вопрос о её отношении к рабочему альянсу:

«Национальная конфедерация трудящихся требует, чтобы ВСТ ясно и во всеуслышание заявила о своих революционных намерениях. Однако необходимо иметь в виду, что вести речь о революции означает не просто смену властей, как это произошло 14 апреля, а полное упразднение капитализма и государства»420.

Эти дебаты имели естественный отклик в местах заключения, в частности в Бургосе, где находились члены Н.Р.К. Что касается Дуррути, то тот выразил своё мнение в одном из писем Либерто Кальехасу:

«...Альянс, чтобы быть, по сути своей, революционным, должен совершиться в среде рабочих, истинных рабочих. Никакая партия, как бы она ни называла себя социалистической, не может участвовать в альянсе такого рода. Для меня репрезентативные и базовые органы любого рабочего альянса — это фабричные комитеты, избранные рабочими на открытых собраниях. Такие комитеты по принципу федерации — в кварталах, районах, местностях, регионах и на всей национальной территории — будут, с моей точки зрения, подлинным выражением воли низов. Я так понимаю, в том смысле, как мы толкуем всё на эту тему: снизу вверх, причём с уменьшением полномочий по мере того, как организационные структуры удаляются от фабричных комитетов, мастерских или шахт. Задумывать рабочий альянс в обратном направлении — это политический способ лишить её функцию самой сущности. Именно по этой причине я не считаю — как думают некоторые товарищи, — что рабочий альянс может быть организован “любым способом”. Один из таких “любых способов” — это пакт верхов посредством существующих национальных комитетов НКТ и ВСТ, который для меня неприемлем в силу его бюрократической опасности. Я ещё раз говорю тебе: для того, чтобы революционный рабочий альянс стал бы истинно таковым, необходимы желание, намерение и его защита со стороны трудящихся на их рабочих местах, так как первой целью альянса является власть рабочих над средствами производства для установления социализма»421.

Образ мыслей Дуррути в отношении рабочего альянса совпадал с идеями активистов Каталонии. Однако, как и следовало ожидать, его точка зрения разошлась сo взглядами других товарищей, которые вместе с ним отбывали тюремное наказание, в частности с мнением Сиприано Меры, находившегося под влиянием мадридской тенденции; её представителем был, как мы уже знаем, Оробон Фернандес.

Эта организация никак не ответила на февральский призыв Национального пленума НКТ в адрес ВСТ, что ясно показывало намерения её руководителей: в их планы не входила революция в духе предложений НКТ. Спустя несколько лет станут известны планы социалистической партии того времени. В январе 1934 года соцпартия под влиянием Ларго Кабальеро разработала план политических действий, преследовавший цель изгнать сторонников Лерруса из структур власти. Сам по себе этот проект не был революционным; напротив, он подразумевал на практике реформистские действия в социальной сфере. В этой программе говорилось следующее: «После взятия власти, если революция одержит победу, партия социалистов и Всеобщий союз трудящихся призовут в состав нового правительства те элементы, которые способствовали успеху революции»422.

Этот пункт, без сомнения, указывал, что в деле свершения революции соцпартия рассчитывала лишь на свои силы или, другими словами, не желала подлинной революции, и для этого наилучшим способом являлось воспрепятствование созданию рабочего и революционного альянса. В сущности, оба стремления дополняли друг друга, так как намерение выражалось весьма ясно, и было видно, что социалисты продолжали рассматривать республиканцев в качестве союзников, а их социализм не выходил за пределы Республики в период 1931– 1933 годов.

В правительственных кругах пакт Леррус — Хиль-Роблес приносил свои плоды: декрет от 11 февраля 1934 года сводил на нет ту малую пользу, которую принесла аграрная реформа на селе; в результате такой меры 28 тыс. крестьян были изгнаны из занятых ими поместий. Сельский касикизм применил на практике циркулярное письмо, беря на себя инициативу снижения заработков. Таким образом, положение крестьян в какой-то мере возвращалось к положению до 1930 года. Но, с другой стороны, с точки зрения растущего прогресса в области политической зрелости, ни рабочие в городах, ни сельские труженики уже не поддавались давлению и не отступали. Четыре года сражений способствовали росту сознания рабочих и крестьян, сейчас более острого и глубокого; и именно поэтому в ответ на репрессии проводились протесты, стачки или акции саботажа, другими словами — столкновения между крестьянами и полицией, забастовки как, например, строителей Мадрида, в которой НКТ начинала занимать равные позиции по сравнению с ВСТ. Одним из требований была 44-часовая рабочая неделя, причём оплачивались 48 часов. Также произошли — стачка столичных металлургов и перестрелки между группами фалангистов и рабочих.

В парламенте этого оживлённого иберийского сценария встал вопрос о политических заключённых. Правые торопились выпустить на свободу руководителей и военных деятелей, скомпрометировавших себя в событиях 10 августа 1932 года (Санхурхо и других) а также ряд финансистов, осуждённых за вывоз капиталов из страны. Для разрешения участи указанных лиц был предложен проект амнистии, который мог посодействовать освобождению многих рабочих, задержанных в результате участия декабрьского восстания 1933 года.

Декрет об амнистии был вынесен на голосование в последних числах апреля 1934 года, но президент республики, хотя и имел намерения помиловать офицеров и военачальников, участвовавших в антиреспубликанском восстании августа 1932 года, отказывался от восстановления этих лиц на своих постах. Разногласия на эту тему привели к правительственному кризису, который быстро разрешился с заменой Лерруса на доверенное лицо — адвоката из Валенсии Рикардо Сампера (28 апреля 1934 года).

В то время как шли эти жаркие дебаты, имел место факт, на первый взгляд незначительный: в Италию отправились монархисты — Антонио Гойкоечеа, генерал Баррера, Рафаэль Оласабаль и Антонио Лисарса. Они встретились с Муссолини и военным министром Италии Итало Бальбо. Все пришли к общему согласию: организовать в Испании военный переворот, отменить Республику и восстановить монархию. Фашистское правительство Италии одобрило проект и выдало на руки конспираторам полтора миллиона песет — на нужды организации переворота. Поддержка Муссолини таким планом сводилась к его намерению осуществлять контроль Балеарских островов, чтобы перекрыть морской доступ Англии и Франции.

Когда объявили о вступлении в силу амнистии, Дуррути вместе с товарищами по заключению покинул тюрьму Бургоса. Поскольку ему нужно было срочно вернуться в Барселону, но не было денег на дорогу, Рамон Альварес — астурийский парень, который, несмотря на молодость, работал секретарём Регионального комитета НКТ в Астурии (именно в качестве профсоюзного руководителя он посетил Дуррути в тюрьме), — передал свои сбережения Буэнавентуре, в надежде что астурийцы, в свою очередь, помогут ему добраться до Хихона, где он проживал в то время423.

# Глава XVIII. Всеобщая забастовка в Сарагосе

Дуррути выехал из Бургоса вместе с товарищами из Сарагосы, с которыми отбывал наказание в тюрьме: Эхарке, Хоакином Аскасо, братьями Алькрудо и др. Когда они прибыли в столицу Арагона, Дуррути, чтобы повидаться с арагонскими товарищами, сделал остановку в этом городе. Первое впечатление, уже на перроне Сарагосы, отражало последствия всеобщей забастовки, которую, в знак солидарности с узниками, объявили арагонцы. Профсоюзы Сарагосы приняли решение провести общую забастовку, которая должна была завершиться только после освобождения активистов, арестованных в результате декабрьского восстания. Поскольку ещё не все товарищи были на свободе, сарагосцы, верные своему слову, продолжали стачку. В этой провинциальной столице работали только самые необходимые учреждения: молочные магазины, булочные и больницы. Остальные отрасли производства или сферы услуг были парализованы, включая уличное освещение и коммунальные услуги, как, например, уборка мусора. Сарагоса напоминала осаждённый город, по которому передвигались люди, похожие скорее на призраков. Тем не менее энтузиазм рабочих не имел границ. НКТ других провинций Испании предложила бастующим продовольствие, но арагонцы отказались, и только после долгих уговоров Франсиско Аскасо согласились доверить своих детей на время забастовки семьям членов НКТ, солидарных с семьями стачечников.

В тот день, когда Дуррути прибыл в Сарагосу, там находились делегаты из Барселоны, принявшие на себя организацию перевоза детей, которые должны были выехать по направлению в Сьюдад Кондаль (Ciudad Condal)424. Там уже находилась и делегация из Мадрида, которая отвечала за значительное количество детей забастовщиков. Договорившись с каталонскими делегатами о совместных действиях, Дуррути выехал в Барселону, чтобы на месте наилучшим способом обеспечить приём детворы.

Пока Буэнавентура ехал в Барселону, ему удалось прочесть подпольную газету, издаваемую местной федерацией групп анархистов Барселоны, которая заменяла запрещённую Tierra y Libertad. Краткое описание положения в каталонской столице, с точки зрения ФАИ, переносило Дуррути в самые худшие моменты правления Анидо и Арлеги:

«Каталонские тюрьмы переполнены. К узникам применяются условия строгого режима. Палач Рохас опять на посту начальника тюрьмы Модело в Барселоне. Наши печатные органы — под запретом. Solidaridad Obrera и Tierra y Libertad не могут донести информацию до рабочих масс. Редакции наших газет — под постоянной атакой. Арестовывают редакторов и административных служащих. Приложение к Tierra y Libertad (теоретический журнал) обязано выплатить штраф в 5 000 песет, без какого-либо на это объяснения. Профсоюзы НКТ объявлены вне закона. Кафе и бары, где обычно встречаются наши товарищи, считаются местами для тайных собраний. Ведётся охота на активистов ФАИ и НКТ, как никогда ранее. В Комиссариате охраны правопорядка задержанных жестоко избивают.

В результате недавних грабежей полиция производит обыски и облавы, возмущающие даже самого робкого гражданина. В полицейских застенках уже несколько дней сидят наши товарищи. Женщин-активисток заточают в тюрьмы за самые незначительные нарушения. Всё это имеет место в Каталонии под руководством Луиса I — президента автономного каталонского правительства.

“Что делать?” — задавала вопрос ФАИ. Что ж, нужно действовать. И в подпольных условиях, навязанных нам Автономным правительством. Выход в свет этой подпольной газеты — начало нашего ответа бравадам каталонских властей, которые взяли курс на прямое уничтожение. Этот печатный орган послужит началом нового революционного периода. Товарищи должны распространять его на фабриках, в мастерских, рабочих кварталах и на всех производственных точках. Нам не нравятся пещеры, мы предпочитаем солнечный свет для пропаганды наших идей; но, поскольку нас заставляют скрываться, мы уходим в подполье с верой в победу, с энтузиазмом, самоотверженно и знанием нашей мощи и правды — эта правда помогает рабочему классу в его каждодневной борьбе за хлеб и свободу»425.

Читая газету, Дуррути наверняка ещё раз подумал о фальши политиков. Он участвовал в конспиративной работе вместе с Франсеск Масиá, находясь в Брюсселе и во Франции, и много раз делился со старым каталонистом средствами, которых у того недоставало. «Солидарные» поддерживали молодых активистов каталонской автономии, но сегодня они в полицейских участках избивали членов НКТ, которые боролись в своё время против диктатуры Примо де Риверы. Франсеск Масиá достиг вершины политической театральной игры: в первые дни после провозглашения Республики и встретившись с Дуррути на одном из митингов в Лéриде, обнял его и, плача, сказал: «Я обнимаю сейчас всех анархистов, мужественно сражавшихся за Республику». Несколько дней спустя после такого сентиментального признания подразделения «мосос де эскуадра» обстреливали манифестацию в честь празднования 1 мая 1931 года; кроме того, приводились доводы, что сами каталонцы ещё не были хозяевами судеб Каталонии, и поэтому представлялось невозможным провести глубокую ревизию и чистку репрессивных структур. Но… затем провозгласили автономию Каталонии, и с тех моментов в отношении НКТ установился настолько жёсткий режим репрессий, что подобных ему не существовало во всей истории, и это вдобавок к тому, что в истории НКТ репрессии следовали одна за другой.

Когда Дуррути наконец ступил на порог своего жилья на улице Фресер, ему показалось необыкновенным сном видеть, как изменилась его дочка Колетт, с которой он практически не жил и не смог участвовать в первых шагах и словах малышки. Но теперь девочка уже говорила и бегала, внося в его жизнь смех и радость. Однако семейное счастье длилось недолго. Тем же самым вечером, чтобы поприветствовать и поговорить, к нему зашли товарищи из рабочего квартала Клот. И, конечно же, тема репрессий заняла всё время беседы. Дуррути узнал о гибели от рук полиции двух старых друзей. Один из них — итальянский товарищ, с которым он познакомился в Бельгии, Бруно Альпини. Итальянец работал сапожником на улице Рогент, неподалёку от дома Дуррути. Мими часто отдавала ему в починку туфли. Деятельность Бруно в Барселоне более имела отношение к Италии, нежели к Испании. Он поддерживал контакты с товарищами, живущими при режиме Муссолини, и помогал им материально, а также доставал для них боеприпасы. Его убийство никак нельзя было объяснить, разве что итальянские агенты работали в координации с каталонским властями — Жозефом Денкасoм, советником внутренних дел автономного правительства. Наверняка они совместно организовали убийство Бруно ввиду его революционной деятельности против Муссолини. Как бы то ни было, Бруно задержали на его рабочем месте в девять часов утра, а в одиннадцать вечера его нашли мёртвым на улице Крус Кубьерта с шестью выстрелами, произведёнными в голову, один из них — в затылок. «Ла Прeнса» опубликовала сводку полиции, где говорилось: «Бруно Альпини, итальянец 30 лет, уроженец Милана, был задержан при попытке грабежа. Он оказал сопротивление, но полиции удалось справиться с ним; при сопровождении арестованного в полицейский участок тот попытался вырваться, и именно в результате попытки к бегству произошла фатальная развязка — гибель задержанного».

Как обычно, полиция прибегала к такого рода аргументам, чтобы оправдать применение закона «расстрела при попытке к бегству».

Однако происшествие, повлёкшее за собой смерть Бруно Альпини, на этом не закончилось. Некто из его добрых друзей по прозвищу Эль Сéнтим — молодой активист фабрично-текстильного профсоюза — задумал отомстить и уничтожить Мигеля Бадию, генерального комиссара охраны порядка. Узнав, что тот обычно посещает один из клубов-кабаре на улице Паралело, однажды вечером Эль Сéнтим подождал его выхода из ночного клуба и попытался разрядить в виновника смерти Альпини всю обойму своего пистолета. К несчастью, попытка не удалась, так как многочисленная охрана оградила своего хозяина, и в свою очередь выстрелила в нападающего... Мститель гибели Альпини замертво упал на тротуар426.

Кровавая расправа над выдающимися товарищами возмущала Дуррути, так как, несмотря на ауру жестокости, пропагандируемую буржуазным общественным мнением, одной из его добродетелей было великодушие. По природе своей Буэнавентура ненавидел агрессию и никогда не использовал жёсткие методы по доброй воле, а исходя из необходимости самозащиты или конечного ресурса и только в самой минимальной степени. Однако тем вечером в его доме на улице Фресер его жесты и взгляд говорили сами за себя: если бы в его силах было добраться до Бадии, то Буэнавентура уничтожил бы его...

По прибытии Дуррути в Барселону одним из его первых дел было обсуждение положения рабочих Сарагосы вместе с членами Регионального комитета НКТ; его секретарём по воле случая оказался Франсиско Аскасо. Однако единственной помощью бастующим на данный момент могли быть поддержка и приём тысяч детей, которые вот-вот должны были прибыть в Барселону. Население этого города с энтузиазмом ответило на призыв НКТ: в редакцию Solidaridad Obrera пришли более 25 тыс. семей, готовых принять детей бастующих. Во второй раз в Испании наблюдалось такое проявление солидарности. Первое имело место в 1917 году, когда шахтёры Риотинто объявили длительную забастовку и также прибегли к эвакуации детей. Но теперь последствия были бóльшими, так как речь шла о приёме детей стачечников огромного города — Сарагосы.

Аскасо поделился с Дуррути сомнениями в отношении каталонских властей, которые могли бы воспрепятствовать приезду детей из Сарагосы. Для барселонского правительства, преследовавшего НКТ и бросившего эту организацию в условия подполья, такое действие солидарных рабочих рассматривалось как настоящая пощёчина: из глубин подполья НКТ смогла с таким успехом мобилизовать население Барселоны. Когда муниципалитет Барселоны узнал об организации упомянутой экспедиции детей, то послал в Арагонский центр своего уполномоченного с целью сообщить руководству, что Женералитет был готов позаботиться о детях, прибывавших из Сарагосы.

Комиссия Арагонского Центра, в большинстве своём состоящая из активистов или симпатизирующих НКТ и которая на общем съезде членов постановила поддержать инициативу Конфедерации, ответила официальному лицу, «что её действия отвечали чувству солидарности и патриотизма и что сообщество арагонцев в Барселоне рассматривало свою помощь как долг взаимопомощи своим бастующим собратьям». Именно такое вмешательство Женералитета наводило Аскасо на мысль, что власти могли задумать какой-либо манёвр с целью помешать успеху проявления рабочей солидарности. Дуррути упрекнул друга в присущем тому недоверии и сказал: «Такое было бы пределом всему».

Дуррути рассказал товарищу о трудностях устройства на работу, так как всё ещё продолжался конфликт с буржуазией и профсоюзом фабрично-текстильной отрасли Ramo del Agua, в рядах которого состояли оба. Аскасо посоветовал встретиться с товарищами из Профсоюза работников пищевой промышленности, которые, пользуясь началом летнего сезона, могли помочь устроиться на временную работу на одну из пивных фабрик — «Дамм» или «Моритц». Они договорились увидеться на следующий день в редакции Soli, так как именно туда 6 мая сказали прийти семьям, принимавшим детей из Сарагосы.

6 мая выпало на воскресенье. Прибытие каравана намечалось на шесть вечера, но уже с четырёх часов второй половины дня улица Консехо-дэль-Сьенто и квартал, где располагалась редакция конфедерального органа, были заполнены толпами народа. Движение автомобилей на улицах прекратилось, на место встречи, готовые принять детей, явились 25 тыс. человек. В толпе было много женщин и детей — семьи в полном составе проявили свои солидарные и братские чувства к нуждающимся в поддержке.

В шесть вечера по громкоговорителю объявили, что караван с детьми опаздывал, так как во многих посёлках и деревнях люди желали приветствовать едущих, демонстрируя таким образом солидарность с бастующими. Планировалось, что машины с детьми прибудут примерно в девять часов вечера. Многие люди, опасаясь потерять занятое место поближе к зданию газеты, не захотели отойти и остались ожидать. Таким образом, число ожидающих приблизительно оставалось тем же.

Вот уже наступило девять вечера, а караван всё не подъезжал. Подобное промедление вызвало подозрения, и ряд таксистов — членов НКТ — выехал на своих машинах навстречу каравану. Однако время шло и было уже почти десять вечера, а новостей всё не было. Люди задавали себе вопрос о причинах опоздания, как вдруг неизвестно откуда показался кавалерийский эскадрон Гвардии безопасности, который начал теснить собравшуюся толпу, издавая крики: «Потеснись!»

Лавина заставила толпу людей сжаться. Послышались крики женщин и детский плач; мужчины, как могли, старались оградить жён и малышей от агрессии. Всадники продвигались, толкая и давя людей. Крики стали громче. Один из членов Комиссии, предчувствуя кровавый исход, призвал народ сохранять спокойствие. Другой товарищ, насколько смог, продвинулся вперёд, чтобы переговорить с гвардейцами; однако ему не удалось это сделать. И вдруг, неизвестно как, послышались взрывы петард, послужившие своего рода сигналом для Гвардии безопасности: она удвоила мощь атаки на людей. К ней присоединилось значительное число штурмовиков, подоспевших к месту на грузовиках; с резиновыми дубинками в руках, они принялись наносить удары налево и направо, не щадя ни женщин, ни детей. Наблюдателям представились ужасающие своим садизмом сцены. Мужчины попытались образовать живую цепь для защиты своих жён и детей, но гвардейцы безжалостно продолжали избивать людей.

Крики людей вперемежку с детским плачем — обстановка напоминала сущий ад; но стало ещё страшнее, когда штурмовики пустили в ход пистолеты и натиск лошадьми. На освобождающихся от людей местах там и сям лежали раненые и один труп; гвардейцы притянули тело за ноги, оставляя его посередине улицы. С балкона редакции Soli Аскасо глазами, горящими от ярости, смотрел на сцены невообразимой жестокости. А Дуррути, стоявший рядом с ним, раскаивался в своём великодушном настроении в день накануне событий.

Но что делать? Инстинкт быстрее, чем разум, смог найти выход из положения. Человеческая стена, сдерживающая натиск и грубость полицейских, мужественно выдержала удары, позволяя ретироваться женщинам и детям. После этого оставшиеся на месте уже не стали безмолвно терпеть удары дубинками, а бросились в атаку на гвардейцев; те, не ожидавшие такого оборота дел, отступили, причём многие из них почувствовали на себе удары рабочих427.

Никто ничего не планировал — всё произошло спонтанно. Масса людей двинулась к центру города, заставляя городской транспорт — трамваи, метро и автобусы — прекратить движение. Подожгли несколько трамваев и напали на полицейский участок: из его здания через окна в панике бежали полицейские. Той ночью объявили всеобщую забастовку, которая продлилась вплоть до 12 мая. Рабочая Барселона единодушно продемонстрировала своё презрение и неприятие власти, прибегавшей к таким варварским мерам, чтобы показать свою ненависть к рабочему классу.

Но что же случилось с детьми из Сарагосы? В сумятице всеобщего хаоса к редакции Soli смог пробраться один из таксистов, чтобы предупредить о событиях в Молинс-де-Рей, неподалёку от Барселоны. Правоохранительные структуры автономной Каталонии (La Comisaría d’Ordre Públic), в намерении помешать организованному мероприятию, призвали на помощь подразделения Штурмовой гвардии; те в Молинс-де-Рей перекрыли путь каравану автобусов с детьми. Последовало столкновение с местным населением, но гвардейцам удалось выполнить приказ, состоявший в том, чтобы заставить процессию свернуть по направлению к Таррасе с целью задержать там детей. Аскасо, Дуррути и другие товарищи без промедления выехали туда; прибыв на место, они увидели, что анархистские деятели той местности уже собрались вместе. Группа товарищей направилась к месту, где находились задержанные автобусы, оцепленные Штурмовой гвардией под началом капитана. Дуррути и Аскасо приблизились с решительным видом, под защитой рабочих, прибывших на место для поддержки, и, подойдя к первому автобусу, громко приказали водителю:

>«Конечная остановка — НКТ. Без промедления — курс на Арагонский центр!»

Жители Таррасы заняли свои места в автобусах, рядом с детьми; а такси с Дуррути и Аскасо стало во главе каравана. Той же ночью дети бастующих Сарагосы спали в семьях пролетариев — конечном пунктe их следования.

# Глава XIX. Историческое интервью НКТ и Компанисa

Этот разговор НКТ с Компанисом428 президентом Женералитaт, наверняка остался незамеченным для многих учёных, посвятивших себя исследованию этого бурного периода испанской истории: мы никогда не встречали цитат, и даже факт этой встречи был неизвестен для нас самих. Случайно, изучая собрание подпольных газет той эпохи, мы натолкнулись на описание этого интервью.

В первом номере La Voz Confederal от 2 июня 1934 года на третьей странице газеты и четырёх колонках текста публикуется «Отчёт об интервью с участием президента Женералитaт и товарищей Санса, Исглеаса, Гарcии Оливера, Эррероса и Карбо - делегатов Региональной конфедерации НКТ Каталонии».

Встреча состоялась в среду, 9 мая 1934 года — иными словами, через три дня после жестокой агрессии, описанной в предыдущей главе этой книги на тему прибытия в Барселону детей из Сарагосы. Было ли организовано данное интервью до упомянутых событий или после них? Нам это неизвестно, как и то, состоялась ли она в результате постановления Регионального пленума, хотя кажется странным, что Аскасо, занимавший пост главы Регионального комитета, не участвовал в разговоре с Компанисом; или, быть может, он произошёл по инициативе какого-либо пленума активистов, как часто случалось в те времена подпольной борьбы. Однако в глаза бросается любопытный факт состава участников встречи; дело в том, что все они, за исключением Рикардо Санса (уроженца Валенсии), были каталонцами. Было ли это заранее задумано для того, чтобы показать Компанису, что представители НКТ не были мурсийцами, как муссировала пресса левых республиканцев Каталонии или Estat Catalá? Вполне возможно. И также возможно то, что в организации акции такого рода, заранее обречённой на провал, проявился сентиментализм.

Разногласия между НКТ и каталонским правительством носили такой же характер, что и с мадридским правительством, или даже были ещё более серьёзными. Речь шла о борьбе между властями — правительством — и свободой, которую воплощала НКТ как организация, основанная рабочим классом для уничтожения капитализма и государства как такового. Между такого рода оппонентами не могло быть никакого взаимопонимания, максимум — перерыв в противостоянии. Однако такая пауза определяется самой диалектикой событий, по причине ослабления позиции силы одной из сторон.

Перед тем, как перейти к рассказу об этом интервью, необходимо указать несколько аспектов. Один из них очень деликатный, и речь идёт о Гарсии Оливере; мы уже указывали на его отдаление от позиций Дуррути и Аскасо во время принятия решений относительно выступления 8 декабря 1933 года. В рамках исторического периода, описываемого нами в данный момент, действия Аскасо и Дуррути шли бок о бок, но в отношении Гарсии Оливера определяется отрыв от позиций обоих. Мы задаём вопрос: быть может, он уже начал отдаляться от своих революционных идей прошлых лет и именно поэтому согласился участвовать в Комиссии, действие которой противоречило мнению, преобладавшему в те годы в среде членов НКТ и ФАИ. Нам неизвестны факты критики и те отклики, которые могли возникнуть в рядах НКТ ввиду предпринятого шага. Тем не менее, если читать передовую статью 4-го номера газеты ФАИ между строк (июнь 1934 года), можно почувствовать привкус разногласий между НКТ и ФАИ.

Заголовок весьма выразительный: «Внимание — жёлтый светофор!» Описываются расхождения во мнениях НКТ и постоянное давление со стороны левых республиканцев Каталонии (одна из таких мер — репрессии) для привлечения в ряды этой партии членов НКТ. Также в статье указана резкая перемена в соцпартии, которая, кажется, подмигивает НКТ и одновременно использует язык «социальной революции». Статья гласит:

«Внимание! Светофор меняет пламенно-красный рубиновый цвет на жёлтый...»

И продолжает:

«Настало время разоблачить тех, кто скрывается за бюрократическими должностями и нашивками лидеров; бездельников, оппортунистов и осведомителей...»

В другом месте — на 3-й странице, — информируя о недавно прошедшем Пленуме групп анархистов Каталонии:

>«ФАИ в Барселоне начинает новый этап своего революционного маршрута, результаты которого вскоре проявятся. Отблески ревизионизма, отметившиеся недавно в рядах Конфедерации, должны находиться под надзором всех анархистов; а что касается ФАИ, то она сможет выполнить свой долг...»

Однако в той же газете также опубликована оптимистичная заметка; похоже, она была написана поэтапно. Она озаглавлена «Приветствие». Начинается с того, что НКТ получила рекомендации прибегнуть к подпольной пропаганде, с тем чтобы не оставить рабочих без ориентаций к действиям. Создаётся впечатление, что НКТ надеялась заполнить символическую графу в отношении функционирования в рамках закона или за его пределами; и именно в этом аспекте наверняка кроются надежды встречи профсоюзного объединения с Компанисом. Как мы увидим далее, после провала этого разговора в отношении его целей НКТ встала на путь подпольной борьбы, выпуская в июне печатный орган La Voz Confederal. Приветствуя такого рода решение, ФАИ пишет:

«Наш призыв нашёл отклик в кругах Конфедерации: вышло в свет подпольное профсоюзное издание Каталонской региональной организации La Voz Confederal. Со страниц ФАИ мы братски приветствуем наших коллег».

А теперь прейдём к интервью НКТ — Компанис, 9 мая.

В документе, проконсультированном нами, есть небольшое введение, в котором указано, что организация встречи с Компанисом произошла по инициативе НКТ. Такое уточнение очень важно, принимая во внимание позицию Компаниса, когда он сказал, «что не мог в качестве представителя власти вести диалог с представителями организации, существующей вне рамок закона, так как это было бы очевидным абсурдом». Делегаты НКТ ответили, что они выступают от имени Региональной комиссии единственно для того, чтобы говорить от её имени, и если их не принимали в таком качестве, то интервью на этом можно было закончить. Наверное, такой ответ «определил в Компанисе резкую перемену — ему стоило усилий не показать вид». Тогда он заявил: «Вы привыкли играть словами и превращать их в вопрос для обсуждения на заседании правительственного кабинета». Ответ: «Речь идёт не об игре словами, а о существенном аспекте». Тот ответил: «Хорошо, поскольку слово представляет такой интерес, не будем больше об этом; я принимаю вас как представителей конфедеральной организации».

Интервью длилось два часа и, согласно располагаемым нами данным, Компанису были изложены «твёрдо и убедительно целый ряд достоверных данных, что, в сущности, являлось жёстким обвинением против тех, кто с позиций власти намеревается подорвать среду существования НКТ и сжить её со света...»

Одной из основных тем беседы являлась та разница, с какой обращались с НКТ в Испании и Каталонии, и даже неодинаковая позиция к НКТ в самой Барселоне по сравнению с другими областями автономного региона. В других провинциях Испании и каталонских территориях принималось решение запрета работы профсоюза, но никогда не наблюдалось практики полного вето, как поступали с профсоюзами НКТ в Барселоне. Активисты аргументировали свою позицию тем, что в Барселоне с целью установления легального режима для НКТ та не подчинялась инструкциям в рамках закона от 8 апреля. Но такое требование подчинения этому закону было абсурдным — по той простой причине, что НКТ не подчинялась упомянутому закону в других регионах. Организация продолжала ссылаться на Закон об ассоциациях 1876 года, который не был отменён и находился в силе. Сам министр внутренних дел Касарес Кирога был вынужден публично признать, что соблюдение нормативов от 8 апреля не представлялось обязательным, так как «профсоюзы могут, если считают это более подходящим для своих интересов, работать в рамках Закона об Ассоциациях 1876 года, модифицированного декретом от 6 августа 1906 года; оба законоположения находились в силе».

По свидетельству уполномоченных, «президент заявил, что ему были неизвестны эти факты, и ограничился замечанием, что примет указанное к сведению».

Уполномоченные заявили о систематической репрессии и применении «закона о расстреле при попытке к бегству». По мере детального перечисления случаев агрессии Луис Компанис ограничился «принятием к сведению».

Когда интервью завершилось, он заявил, «что был рад выслушать жалобы НКТ ввиду того доверия, с которым они были изложены в данном разговоре».

12 мая Автономное правительство опубликовало официальное сообщение следующего содержания:

«Президент передал правительству претензии со стороны представителей Национальной конфедерации трудящихся, которые утверждают, что в Каталонии ущемляются их интересы по сравнению с отношением к ним республиканских властей в других регионах Испании. Правительству неизвестно, каким образом оно может предоставить лучшее отношение к гражданам и общественным и политическим организациям, так как руководствуется лишь законными положениями и желает, чтобы в рамках таких нормативов сосуществовали все, без какого-либо принуждения к этому.

Правительство защитит в рамках закона все идеологии несмотря на их различия и без каких-либо исключений. Однако оно не потерпит попустительства, пактов или исключительных условий, которые поставили бы под сомнение его законность как таковую и престиж общественной власти, прямо исходящие из акта свободного волеизъявления народа.

Вследствие вышеизложенного правительство, не находя причин исправления своей позиции, которой оно придерживалось вплоть до сегодняшнего дня, продолжит намеченные цели в одной линии со своим долгом, интересами моральной и эффективной защиты автономной Каталонии и демократической Республики»429.

Если уполномоченные на прoведение этой официальной встречи и имели какие-либо иллюзии насчёт изменения взглядов президента Женералитaт Каталонии, то это сообщение наверняка заставило их полностью изменить своё мнение, так как в нём ясно указывалось, что автономное правительство не намеревалось изменить свою позицию, потому что «того требовали интересы Каталонии». На самом ли деле автономные интересы Каталонии вынуждали правительство не прекращать военные действия против НКТ и более того, в сложнейшие моменты существования его самого как такового? Или этого требовали глубокие личные интересы Мигеля Бадии и Жозефа Денкаса, пленниками которых были левые республиканцы и сам Луис Компанис?

В действительности факты доказывали, что в настоящий момент каталонская политика находилась под влиянием Бадии и Денкаса — основателей фашистской идеологии, подпитывавшейся каталонским ультранационализмом. Амбиции этих двух деятелей заключались не в чём ином, как в установлении авторитарного режима, который бы милитаризировал каталонскую жизнь. Как станет известно впоследствии, не будет преувеличением предположить, что ввиду конспиративных действий Муссолини в Испании, на острове Мальорка, где его агенты заняли прочные позиции, Денкас действовал в Барселоне под началом агентов Муссолини, работая на два фронта: с одной стороны, разрушая или пытаясь ликвидировать рабочее движение, и с другой — подталкивая Компаниса к самоубийственным ситуациям, таким как занятие демагогических позиций по отношению ко времени существования независимого каталонского государства. Такая деятельность отвлекала внимание от основных проблем Каталонии в общественной и экономической области.

Осознавал ли Компанис, что находился в плену автономной Каталонии? Возможно, в этом и состоит его деятельность наперегонки со временем, намерение организовать свои собственные военизированные группировки. Он поручил эту миссию депутатукаталонисту Граусу Жассаусу, который вскоре станет жертвой самого Бадии и поймёт, что Компанис желал освободиться от ипотечного залога, нависшего над ним самим.

Такие внутренние баталии за власть в Каталонии, описанные здесь, убавляли энергию автономного правительства для разрешения острых проблем, возникших в результате глубокого экономического кризиса. НКТ, разоблачавшая банальность каталонских политиканов и грязные игры правителей, не могла ожидать ничего, кроме ответных ударов. Постоянная репрессия в её адрес не была ни для кого секретом, так как являлась последствием самой каталонской политики, точно описанной Мануэлем Круэльсом:

«Политика левых республиканцев Каталонии характеризуется бездарностью в отношении целей и планов на будущее; такую посредственность они пытаются замаскировать широкой демагогической пропагандой среди каталонских народных масс. Именно по этой причине каталонское автономное правительство более на словах, чем на деле склоняется к национализму, проводимому его сторонниками в лоне правительственной партии, “эскамотс” под началом Денкаса; или же оно склоняется к демократическому республиканизму в стиле новосентизма, немного размытому и очень демагогичному, что касается сторонников президента Компаниса (...). Хочу сказать, что этот период — после смерти президента Масиá и до октябрьских событий — отмечен в сфере политики демагогическим ультранационализмом со стороны партии, стоящей у власти, и столкновением, также немного демагогическим, между аграрным движением “рабассейров”430 против крупных землевладельцев. Такие два направления, с давних времён противопоставленные в среде политической партии правительства, приходят к полному совпадению в тот момент, когда автономное правительство выходит на жёсткий конфликт с центральным в силу безрассудных поступков обоих правительств»431.

Круэльс показывает нам саму сердцевину сложностей, давящих своим грузом на Женералитет Каталонии и которые потом будут причиной событий 6 октября.

12 апреля 1934 года правительство Женералитет выдвинуло на одобрение каталонского парламента Закон о земледельческих контрактах; он был принят. Согласно этому нормативу, изменялся режим аренды земельных участков, улучшая таким образом положение «рабассейров», арендаторов, мелких землевладельцев и т.д. Крупные земельные собственники, члены аграрного учреждения Каталонского института Сант-Исидре, под воздействием Lliga Catalana (Лига Каталана — партия крупной каталонской буржуазии) под руководством Камбó подали иск Республиканскому трибуналу гарантий на обжалование с целью рассмотрения правомочности автономного правительства принимать закон такого рода. Трибунал конституционных гарантий, терпя давление со стороны олигархов, составлявших мир политиков в правительстве Мадрида, независимо от того, кто находился у власти — Рикардо Сампер или Алехандро Леррус, — 8 июня вынес решение, отменяя закон, принятый каталонским правительством.

Позиция мадридского правительства была принята Каталонией как форма запрета их собственных автономных, независимых действий, когда на деле каталонская автономия конкретно заключалась в делегировании власти со стороны центрального правительства. Мы уже говорили на страницах книги о неистовом характере национализма в Каталонии, что поможет понять реакцию каталонцев. Луис Компанис под натиском ультраправых отозвал Жоана Сельваса с поста советника по внутренним делам, по их мнению, придерживавшегося слишком умеренной позиции, и назначил на эту должность Жозефа Денкаса, практикующего каталонский ультранационализм фашистского толка. Эта показательная замена имела место 10 июня, два дня спустя после решения Трибунала гарантий. Опережая события 12 июня, Компанис представил на рассмотрение парламента новый закон, который полностью повторял только что отвергнутый центральным правительством. Этот закон был принят. Чтобы ясно дать понять мадридскому правительству, что завязывалась баталия; депутаты левых республиканцев Каталонии в Кортесах покинули заседание. Таким образом, с того момента Женералитaт почувствовалa себя в состоянии войны против мадридского правительства и приступил к демагогической пропаганде и действиям под предлогом привлечения на свою сторону народных масс. Для этого необходимо было дискредитировать НКТ, с тем чтобы рабочие перестали доверять этой организации. Такая цель объясняет неутомимую кампанию в отношении «бандитизма НКТ»; о «мурсийцах в составе ФАИ» и целый ряд эпитетов клеветнического характера, заполняющих страницы каталонской прессы того периода.

# Глава XX. От бойкота «Дамм» — в застенки полиции

Деятельность Дуррути со дня его приезда в Барселону в мае вплоть до июня 1934 года была очень напряженной как в профсоюзах НКТ, так и в группах ФАИ. Ко всему ещё добавлялись поиски рабочего места, и его жизнь нельзя было назвать нормальной в смысле семейных обязанностей по отношению к жене и растущему ребёнку. Поэтому нам трудно описать его в семейной среде, о которой мы можем судить лишь по некоторым коротким историям; хотя они, конечно, добавляют человеческие штрихи к описанию личности Дуррути. Говоря о каждодневном поведении, он стоял намного выше предрассудков испанского общества в его понимании ролей мужчины и женщины. В силу бойкота буржуазных предпринимателей на Мими приходились все затраты домашнего хозяйства: она работала в кассах кинотеатра, металлургической или текстильной промышленности. Дуррути прилагал усилия, присматривая за ребёнком, убирая в квартире и занимаясь другими домашними делами. Друзья, постоянно заходившие к нему, часто видели его с повязанным фартуком на кухне, или как он, купая Колет, напевал своим баритоном детские песни и революционные куплеты. Товарищи, видя его погружённым в заботы, спрашивали: не больна ли Мими? В ответ он ухмылялся и говорил: «Когда женщина ходит на службу, а мужчина — нет, то он — хозяйка в доме. Когда же вы перестанете думать, как буржуазия, что женщина — прислуга мужчины? Довольно того, что общество разделено на классы! Давайте же мы покончим с разделением на классы в наших домах и не будем устанавливать различий между мужчинами и женщинами!»432.

Такие сцены уже не были новостью для приходивших к нему товарищей, часто застававших его за домашним трудом. Друзья Дуррути, особенно Аскасо, не обращали внимания и не удивлялись такому положению дел; когда Аскасо приходил, то они вместе с ним, чистя картошку или перебирая фасоль, обсуждали насущные вопросы.

В те дни Дуррути, несмотря на присущий ему оптимизм, переживал депрессию. Он считал, что организация переживала целый ряд сложных проблем. Кроме того, думая о трудностях, с которыми приходилось сталкиваться рабочему классу для приобретения теоретических знаний, он придерживался мнения, что активисты должны прилагать усилия и пополнять свои знания, чтобы иметь как можно больше информации; таким образом, они могли глубже понять какую-либо тему, вынести её на обсуждение. Не один раз он упрекал активистов за недостаток усилий и усидчивости в отношении исследования теоретических вопросов, что могло бы помочь им лучше понять происходящее. Что касалось его самого, то он старался читать газеты различных политических тенденций, выходящие как в Испании, так и во Франции. Переписка с братом Педро показывает широту его осведомлённости, когда он обсуждает такие проблемы, как война, появившаяся на мировой арене как реальная угроза. Такое самообразование Дуррути, наряду с интуицией, придавало его личности интеллектуальное равновесие, которое проявлялось при обсуждении ряда тем — например, каталонизм и проблема Рабочего альянса, пропагандируемого в те дни социалистами. Его позициям был чужд оппортунизм.

Дуррути чётко понимал реальное положение вещей и пытался рассматривать его с точки зрения идей анархизма — иными словами, никогда не упускал из вида, что именно анархизму предстоит играть в Испании ту роль, которая ему отводилась историческими условиями. Для него синдикализм не представлялся не чем иным, как инструментом борьбы, который нуждался в постоянной инъекции политической силы, чтобы не дать ему застояться в рамках борьбы за экономические права. И такая политическая функция внутри синдикализма была, по его понятию, специфической задачей анархизма. Дуррути хотел внести в среду синдикализма революционную практику, которая бы смогла постепенно превратить его в сознательную и революционную силу, способную в процессе борьбы разрушить капиталистическую систему и создать основы социализма, упразднить наёмный труд. Несомненно, с теоретической точки зрения, НКТ была такой организацией, однако иногда на практике опровергала саму себя, как это произошло в недавнем интервью с Компанисом. Это был непоследовательный шаг, никак не соответствующий революционной практике, которую, как утверждала НКТ, она претворяла в жизнь.

>«Для чего, — сказал Буэнавентура на одном из собраний активистов, — мы боролись с идеями “группы тридцати”, если мы сами придерживаемся этих идей?! Разве мы не делаем то же, что и они, когда идём к Компанису жаловаться на преследования? Какая разница между Компанисом, Касаресом Кирогой или Маурой? Разве не они — враги рабочего класса? Разве они не представители буржуазии? Нас преследуют? Хорошо: это входит в логику вещей, потому что мы представляем постоянную угрозу той системе, которую они воплощают. Чтобы избежать преследований, мы должны исполнять их законы, адаптироваться к ним, стать частью системы и превратиться в бюрократов до мозга костей и совершенных предателей рабочего класса, как это делают социалисты и все те, кто пытается жить за счёт этого класса. Если мы будем так вести себя, нас не будут преследовать. Но разве мы хотим быть такими? Нет. Тогда наша каждодневная практика должна питаться нашим творческим воображением. Наша сила заключается в способности к сопротивлению. Нам могут наносить удары, но мы никогда, перед кем бы то ни было, не должны становиться на колени. Если мы будем совершать ошибки такого рода, то можем скатиться в политический оппортунизм, который превратит нас в то, чем мы не хотим быть...»433.

Дуррути предчувствовал наступление необыкновенных событий, которые требовали готовности; эти события создавались не рабочим классом, а различными сложностями испанского общества, при столкновении которых должны выйти на поверхность недостатки и противоречия групп и классов. Для Дуррути политический и социальный кризис был неизбежен. И если люди не были готовы к противостоянию, то не только бы потеряли единственную возможность совершения глубокой революции в Испании, но, кроме того, встали бы перед опасностью разгрома рабочего класса. Из его анализа исходило, что необходимо установить следующую стратегию: сконцентрировать боеприпасы и людей в одном месте, и не давать свободного хода буржуазии. «Методы борьбы должны меняться, — говорил Дуррути; так, мы должны наносить удары противнику, ослабляя его и укрепляя самих себя, рабочий класс». Однако Дуррути не останавливался только на теоретических размышлениях, но и, пользуясь представленными возможностями, переходил к практике; такую позицию мы увидим на примере бойкотa компании «Дамм».

По приезде из Бургоса Дуррути не мог найти работу и по совету Аскасо обратился в Профсоюз работников пищевой промышленности для регистрации на «бирже безработных». В конце мая начинался летний сезон, и пивные фабрики работали на полную: рабочий день делился на три смены по восемь часов каждая, и для этого потребовался дополнительный штат работников — так называемых «сезонников», которых предоставлял профсоюз. Дуррути был в первом списке работников для фабрики Дамм. Но когда «сезонники» пришли на фабрику, к их удивлению, руководство приняло всех рабочих, за исключением Дуррути. Что делать? Тотчас же рабочие подумали о забастовке, но Дуррути порекомендовал им намного более рентабельную меру: объявить бойкот продукции Дамм. Применяя такой бойкот, рабочие продолжали работать на производстве, но предприятие, если инструмент бойкота хорошо действовал, встало бы перед реальностью, что её продукт не находит сбыта. Так и случилось на самом деле.

Бойкот «Дамм» оказался настолько широким, что не только имел место в городе Барселоне — портовые и транспортные рабочие также отказались заниматься погрузкой и перевозкой товара в другие пункты Испании... Эта борьба против пивной компании «Дамм» не всегда проходила легко; однако в конце концов, после восьмимесячного непрерывного бойкота, заставила уступить директоров предприятия. В апреле 1935 года компания начала переговоры с Профсоюзом работников пищевой промышленности, с целью покончить с бойкотом и подписать соглашение. Пришли к следующей договорённости: предприятие должно было возместить рабочим их заработную плату, то есть все восемь месяцев, включая затраты на профсоюзную пропаганду и гонорары адвокатов, когда те выступали в защиту какого-либо работника, замешанного в саботаже против пивной кампании. Победа рабочих в деле Дамм прошла все законно установленные этапы, что послужило примером работникам пивной компании «Мориц»: они воспользовались обстоятельствами и выдвинули требования увеличения заработков и улучшения условий труда; дирекция незамедлительно пошла на уступки и удовлетворила нужды работников.

В те дни, когда объявляли бойкот «Дамм», положение в Испании продолжало ухудшаться, особенно по причине политики правых на селе и каталонского закона о земледельческих контрактах. На селе, в частности в Андалузии, картина каждый раз всё более осложнялась. Федерация работников-земледельцев, существовавшая в рамках ВСТ, открыто противостоя национальным директорам своей организации, в июне объявила всеобщую забастовку. Власти пригрозили тюрьмой руководителям, рабочим — членам соцпартии, но те не отступили. Всеобщая забастовка прошла в Хаэне, Гранаде, Кáсересе, Бадахосе и Сьюдад-Реаль; частичная — в Кoрдобе и Толедо. Крестьяне — члены НКТ воспользовались обстоятельствами забастовки, чтобы наладить более тесные контакты с рабочими ВСТ — в результате имел место альянс крестьян на низах, как того и желали анархисты. Этот единый фронт с низов, организованный непосредственно крестьянами, напугал Ларго Кабальеро; он, под предлогом того, что эта стачка ослабит боевой натиск рабочих в революционном движении, организуемом Социалистической партией, жёстко раскритиковал крестьянских лидеров. На самом же деле пугали Ларго Кабальеро не затраты сил и энергии рабочих — оспариваемый критерий, — а союз рабочих и крестьян, организованный непосредственно, без предварительного прохождения через профсоюзные бюрократические аппараты. Если такое действие заразило бы и другие отрасли производства, то конспиративная стратегия бюрократов-социалистов оказалась бы превзойдённой прямой инициативой рабочего класса. Именно в этом заключалось опасение профсоюзного и соцлидера.

В пылу событий Национальный комитет НКТ, который уже ранее созвал Региональные конфедерации для анализа вопроса о Рабочем альянсе, объявил о Национальном пленуме в Мадриде на 23 июня. В Каталонии уже состоялся Региональный пленум, хотя и прошедший в обстановке подполья, но имевший целью организовать наиболее широкое представительство рабочих: для этого проводились тайные собрания, в организации которых весьма содействовал Дуррути. Принятые на пленуме решения постановляли не участвовать в политической игре соцпартии, а, напротив, беря пример с андалузского крестьянства и трудящихся других областей, поставить ВСТ перед лицом своей рабочей ответственности и организовать Комитеты альянса на базе рабочих ячеек. Что касается каталонских товарищей, то в их резолюции категорически не одобрялся какойлибо союз с ВСТ, который не основывался бы на призывe февраля того года. Речь шла о революционном рабочем альянсе, и не с целью политического изменения в правительстве, подобно 14 апреля 1931 года, а для начала пролетарской революции. Защиту таких позиций Региональный пленум поручил Дуррути и Эусебио Карбо, а также Аскасо, в его качестве секретаря Регионального комитета.

На этом Национальном пленуме обозначились разногласия между региональным объединением из Астурии и другими провинциями. Хотя нужно отметить, что региональное объединение центра, не выказав поддержки Астурии, оправдало свою позицию. Разногласия состояли в том, что Астурия ранее подписалa договор об основах союза с ВСТ этого региона, в котором также участвовала Социалистическая федерация Астурии. Разногласия основывались на следующих аргументах:

а) ВСТ не ответила на вопрос, официально поставленный в феврале, и по этой причине являлось необходимым, чтобы весь состав НКТ придерживался последовательной позиции. Астурия, подписывая соглашение о союзе с ВСТ отдельно от других объединений, ослаблялa позицию НКТ, так как: 

б) Если речь шла о рабочем союзе, то имело смысл включить две профсоюзные организации, но зачем также вводить Социалистическую федерацию Астурии? 

в) Такая слабость астурийцев придавала сил исполнительным кадрам ВСТ для требования подписания профсоюзного альянса, в котором также фигурировала бы Социалистическая партия; таким образом, повторилась бы та же самая ошибка в отношении альянса, совершённая в 1917 году.

На упомянутом пленуме астурийцам дали ответ: даже и принимая во внимание чрезвычайные обстоятельства пролетариата этого региона — что могло оправдать революционный альянс, — присутствие Астурийской социалистической федерации в таком союзе ограничило бы само его действие и навредило НКТ, то есть рабочему классу. (Эти последние замечания были признаны справедливыми после октябрьских событий и позиции Астурийской социалистической федерации, которая полностью бойкотировала рабочий альянс с НКТ.)

Ввиду того, что позиции делегаций на Пленуме резко разошлись и позднее речь зашла о недостатке солидарности организации Астурии с другими региональными объединениями, в качестве заключения этого представительного собрания НКТ мы приводим краткое содержание выступления астурийской делегации:

«Подведя итог анализа революционного движения Арагона, очень слабо повлиявшего на остальные регионы Испании, делегаты перешли к жарким дебатам на тему Рабочего альянса, в которых наше региональное объединение обвиняется в подписании в марте пакта с ВСТ. Предпринимаются отчаянные попытки найти точки соприкосновения, чтобы удалить или уменьшить противоречия. Но поскольку сама действительность оказалась намного сильнее благородных усилий, предпринятых товарищами, в том числе Дуррути, Аскасо, Оробоном Фернандесом, Эхарке, Сервентом и Мартинесом, то Национальный пленум пришёл к согласию лишь в следующем вопросе: признана необходимой встреча сторон на национальном уровне, чтобы путём голосования определить позицию Национальной конфедерации трудящихся Испании.

Пленум передал Национальному комитету мандат для созыва максимум через три месяца Национальной профсоюзной конференции, чьи решения будут обязательными для всех региональных организаций; причём Астурия берёт на себя обязанность аннулировать обязательство альянса, если таковой будет воля большинства, высказанная свободным образом. Если же конференция примет астурийский тезис, то Рабочий альянс, не вошедший в силу в нашем регионе, автоматически распространится на территорию страны.

В октябре — спустя три месяца после описанного нами Пленума — вспыхнула революция, и поскольку Национальная профсоюзная конференция не была проведена, мы снимаем с себя ответственность (в нашем участии в движении Астурии), хотя никто не спасся от провала»434.

Что касается Каталонии, то после завершения Национального пленума, возвращения делегации в Барселону и предоставления отчётa Региональному пленуму (как обычно, в условиях подполья) вновь подтвердился тот факт, что политика левых республиканцев Каталонии, теперь стоящих у власти, оставалась неизменной в отношении НКТ; и кроме того, после занятия 10 июня Денкасом поста советника внутренних дел репрессии усилились.

Атмосфера, создаваемая левыми республиканцами, усугубляющими свои противоречия с центральным правительством, была истинно бунтарской: они постоянно объявляли, что с оружием в руках встанут на защиту каталонских свобод. Но пока шли разговоры о каталонских свободах, рабочий класс, 60% которого состояло в рядах НКТ, не имел даже права на свободу собраний. Пропаганда противоречила практике. Если Компанис преследовал цель своими страстными речами привлечь на свою сторону рабочих, то тем самым он выбрал самую худшую дорогу, так как симпатии рабочих нельзя было завоевать постоянными преследованиями и отрывая их от организации, которая выдерживала натиск нападок буржуазии и властей. Каталонский мятеж, организованный в силу таких идей, заранее был обречён на провал.

«Суть» такой конспирации каталонских социалистов, по нашему мнению, ещё предстоит исследовать; и мы считаем, что он никогда не будет правдиво освещён, — по той простой причине, что его главные действующие лица более всех заинтересованы в сокрытии подробностей и основ революционного движения, организованного стратегами, принимающими свои желания за действительность. После краха социалистов на ноябрьских выборах внутри партии проявились тенденции, каждая из которых пыталась преподнести свои анализы и объяснения.

После жёсткой внутренней борьбы между различными течениями партия социалистов в январе 1934 года приняла программу революционных действий (впервые опубликованную в газете El Liberal, 11 января 1936 года) с целью свержения правительства правых и занятия власти. В этой программе не предусматривается наличие союзников как таковых: революция свершится исключительно силами ВСТ и соцпартии. И, согласно этой идее, конспираторы определяют стратегию битвы. Становится понятным среди других причин и в качестве ещё одного аргументa молчание перед лицом февральского призыва НКТ в 1934 году, на тему образования революционного альянса.

В июле 1934 года мы задали себе вопрос: каким образом каталонские конспираторы были связаны с социалистами? Кроме упоминания о разговоре делегата Компаниса в Мадриде (Луи), который, наверное, информировал соцпартию о намерении каталонцев не покидать свои посты в том случае, если Центр объявит военное положение, и социалисты приняли это к сведению; было бы логичным предположить, что социалисты, с политической точки зрения, особенно после провала на выборах, почувствовали себя солидарными с каталонцами. В действительности же каталонцы не входили в их стратегические планы — по той причине, что, рассматривая каталонский вопрос, нельзя было обойти НКТ, так как она являлась в Барселоне единственной силой, на которую можно было рассчитывать в борьбе. Из этого можно сделать вывод: как готовящийся каталонский мятеж, так и появление в регионе Рабочего альянса на основе партии Блока рабочих и крестьян являлись двумя изолированными между собой фактами и, следовательно, никак не влияли с революционной точки зрения.

Если партия социалистов в программе действий в случае прихода к власти указала свои политические цели, то в воздухе повис один вопрос: дата начала революции. Исходя из хода событий, по мере того, как Хиль-Роблес утверждал своё влияние в череде правительств, формируемых сторонниками леррусистами — Леррус, Сампер, — то социалисты постепенно намечали момент старта революционного движения, в конце концов придя к заключению, что всё начнётся, как только ИНКП приступит к формированию правительственного кабинета. Предлог был правильным, так как участие ИНКП в правительстве означало нарушение Конституции, потому что она не провозгласила себя сторонницей республиканского режима.

Хосе Мария Хиль-Роблес — главная фигура того периода времени — тотчас же понял, что выступление социалистов зависело от него. С политической точки зрения в какой-то степени представлялось важным наличие инициативы в руках Хиль-Роблеса, поскольку это позволяло ему совершать продвижение к власти в наилучших условиях. Так, имея в виду эту идею, он избрал свой тактический ход: позволить леррусистам ликвидировать то небольшое число положительных реформ, принятых в предыдущий двухгодичный период правления. Таким образом, ИНКП появится в плане ХильРоблеса, подготавливаемом для всеобщего общественного мнения. Однако ввиду неуклюжей политики Рикардо Сампера положение с каталонской проблемой усложнилось. Оно стало ещё более трудным, когда министр финансов попытался провести в Стране Басков налоговую реформу, наносящую вред тем немногим свободам, имеющимся у этих испанских провинций. В ответ на указанные реформы муниципалитеты отказались выплачивать налоги административным структурaм провинций и договорились о созыве муниципальных выборов для назначения своих собственных административных правлений для сбора налогов и их распределения (12 августа). Мадридское правительство, защищая свои привилегии, объявило эти выборы вне закона, и таким образом, как и в Каталонии, административные споры перешли в политические конфликты.

Теперь налицо были две проблемы — баски и каталонцы, — и со всем этим критическое общее положение выходило из-под контроля. Недоставало всего лишь ещё какого-либо значительного события, чтобы произошла тотальная сумятица.

Тем временем на другом конце Европы в русской политике происходили важные перемены, которые обязательно отозвались бы на положении в Испании. Коминтерн — Коммунистический Интернационал — начинал знаменательный вираж как прелюдию поворота, который обозначится через год, в виде теории Народного фронта. Причины этой политической меры мы рассмотрим далее; сейчас только отметим, что 31 мая французская коммунистическая партия получила зелёный свет для поиска общего языка со своими недавними врагами: «социал-фашистами», иными словами — французскими социалистами-реформистами и парламентаристами. Социалисты и коммунисты Франции подписали договор на основе обоюдного уважения.

Такую же инструкцию получили испанские коммунисты; чтобы угодить социалистам, они поспешили запрятать в старый сундук лозунг Единого фронта.

До августа, когда начинается изменение политики КПИ, эта партия не имела значительного веса и политического влияния. На выборах 1931 года она не получила ни одного депутатского места, а в 1933 году — лишь одно; этот кандидат победил не как представитель партии, а на индивидуальной основе и благодаря влиянию в рабочей среде.

Трудно точно указать количество её членов, но не будет преувеличением утверждать, что она едва насчитывала 10 тыс. сторонников; эта цифра представлялась весьма незначительной, принимая во внимание потенциальные возможности НКТ (1 млн 200 тыс.), и к тому же высокую степень политизации испанских рабочих.

Почему же социалистическая партия согласилась принять в рядах Рабочего альянса коммунистическую? Причины лежат в переменах, происшедших в личности Ларго Кабальеро под влиянием Альваресадель-Вайо и Аракистайна, державших ориентацию на идеи марксизма-ленинизма. К этому можно добавить также малое число коммунистов: социалисты могли счесть, что этот попутчик не будет помехой в пути. 12 сентября 1934 года КПИ вошлa в состав Рабочего альянса (под этим именем скрывался сомнительный договор между ИСРП (PSOE) — соцпартией и КПИ (социалистами или социал-демократами II Интернационала, вместе с коммунистамисталинистами III Интернационала).

1 октября 1934 года Хиль-Роблес произнёс речь в Кортесах, объявляя ультиматум правительству Сампера. Этот факт должен бы неизбежно привести к кризису в правительственном кабинете и, как следствие, к взрыву мятежа. События показывают, что избрание даты со стороны Хиль-Роблеса для своего выступления было определено событиями, в рамках предпосылки «лучше предупредить болезнь, чем вылечить её»; или, другими словами, если бунт разгорится, то лучше всего cпровоцировать его. Таким образом, социалисты, пытаясь спасти законный вид своего восстания, лишая его возможности успеха, попали в собственную ловушку и ещё более углубили ошибку. Давайте рассмотрим: после ультиматума Хиля-Роблеса и остановки парламентского заседания было объявлено о кризисе правительства. Если партия социалистов в действительности хотела прийти к власти, то именно этот день — 2 октября — был подходящим моментом для объявления общей забастовки и начала восстания; таким образом соцпартия вновь взяла бы инициативу в свои руки, поскольку при таких условиях Алькалá Самора не допустил бы входа ИНКП в правительство. И если бы он не воспрепятствовал такому шагу, то тогда случилось бы то, чему постоянно противились социалисты, — иными словами, союз между НКТ-ВСТ произошёл бы спонтанно, прямо на улицах. Быть может, поэтому соцпартия и ВСТ придерживались пассивной позиции и выжидали, когда 4 октября ИНКП войдёт в состав правительства, чтобы сразу объявить всеобщую забастовку. Так это или нет, но правда то, что генералу Франко было позволено официально войти в состав Главного штаба армии. Так, партия социалистов принимала на себя бой, уже заранее проигранный…

# Глава XXI. 6 октября в Барселоне: против кого?

Партия социалистов организовала революционное движение как ответнyю меру на гипотетический приход к власти Хиля-Роблеса, лидера ИНКП, который, как предполагалось, установил бы фашистский режим в Испании. Однако парадоксом создавшейся ситуации былo следующее: те, кто в сентябре яростно противился фашистской угрозе, хладнокровно, без какой-либо революционной эмоции наблюдали за кровавыми расправами над рабочими НКТ, восставшими 8 декабря 1933 года, чтобы противостоять того же рода опасности. В те моменты ситуация представлялась благоприятной, но благоразумные республиканцы и законники-социалисты предпочли удобную позицию и остались рядом с пылающим пламенем, ожидая, пока НКТ достанет для них из огня каштаны, или истечёт кровью в революционных битвах.

Затем, как мы уже видели, положение изменилось, и лидеры с самыми экстремистскими идеями опрометью бросались в авантюру, цель которой осталась загадкой для истории.

Каталoнисты в патриотическом экстазе национализма, в любую минуту готового вспыхнуть ещё сильнее, вдохновлённые результатами процесса «рабассейров», запрыгивали в набравший скорость поезд и отдавались политическим авантюрам соцпартии, не зная, чего они хотят на самом деле и какова их конечная цель. На что же рассчитывали каталанисты, чтобы преуспеть в их антифашистском начинании? Как показывают события: рассчитывали на набирающего силу фашиста Денкаса и его «эскамотс», установивших режим репрессий против рабочего движения в Каталонии, которому могли бы позавидовать даже Мартинес Анидо и Арлеги. А представители этого диктаторского направления — к чему стремились они, задумывая государственный переворот? Без сомнений, к установлению каталонского государства, которое, как становилось ясно из начальных политических действий, имело бы катастрофические последствия для НКТ, профсоюзной организации, контролирующей более семидесяти процентов каталонских рабочих. С революционной точки зрения, какая позиция была наиболее оптимальной перед лицом этого государственного переворота, внутри государства, который пытался организовать Женералитaт Каталонии? Чтобы понять проблематику событий 6 октября, необходимо дать ответ на поставленные вопросы. Проанализируем вкратце основные элементы развития каталонского восстания.

Женералитaт Каталонии, согласно положениям Статуса об автономии, принятого Кортесами в сентябре 1932 года, был не чем иным, как государственной властью, делегированной правительством Мадрида. Её автономия являлась не независимостью как таковой, а относительной автономной властью, которая осуществляла порученные ей государственные функции и вследствие этого представляла из себя структуру центрального государства. Именно в таких рамках деятели Женералитета занимали все посты правления и контролировали вооружённые силы полиции в гражданском одеянии, так же, как и все бюрократические государственные должности. Как же можно назвать в таком случае это необычное восстание? Вот что пишет Марселино Доминго: «Женералитaт совершалa не революцию, a государственный переворот внутри самого Государства»435. Между тем историк Карлос Рама определяет это восстание как «некого рода мятеж одного государственного органа против Государства как такового». Однако тот же автор добавляет: «это не сепаратистское, не регионалистское движение, так как оно призывает нас к глубокому пониманию событий, в то время имевших место в Испании»436. Это восстание находит своё место в рамках движения, начатого социалистами против включения ИНКП в состав правительства, с той разницей, что социалисты стремятся к власти, тем временем как каталoнисты уже находятся у власти. Итак, если социалисты ставили целью приход к власти, согласно установленной программе, для проведения реформ в политической и социальной сфере, что же намеревались изменить сами каталонисты? «Деятели Женералитaт не претендовали на совершение революции социального характера, a всего лишь стремились ограничиться республиканско-либеральным бунтом с позиций власти»437. Поэтому создавались противоречия в их среде, и также с социалистами, что превращало каталонское выступление в нечто непонятное и неясное, с «революционной» точки зрения. Однако оставим в стороне эти разногласия и рассмотрим саму суть восстания, с нашей точки зрения, и принимая во внимание политическую обстановку в Каталонии.

Каталонское правительство рассматривало причины восстания, не исходя из полемичной роли ИНКП, и также не стремилось к возможным политическим переменам в стране. Для него представлялось важным посягательство самого центрального правительства на идею автономии, как её понимают для себя каталонцы, в частности — аннулирование закона о земледельческих контрактах, принятого Каталонским парламентом в июне. Последующее развитие событий и их взаимодействие с движением социалистов представляют из себя анекдотический факт. Суть проблемы — в том, что, по мнению каталонистов, они используют ещё один метод для дальнейшего обеспечения автономии; другими словами, способ ещё более утвердиться на позициях власти. И с такой целью для большего привлечения сторонников проходит ультранационалистская кампания под лозунгом: “nosaltres sols” (“мы сами”)! Слова Луиса Компаниса в адрес доктора Солер-и-Пла после публичного заявления 6 октября в этом смысле достаточно выразительны: “Мы уже провозгласили Каталонское автономное государство. Теперь вы не можете обвинять меня в недостатке каталонского патриотизма (каталoнизма). Там увидим, что будет дальше”»438.

5 октября 1934 года правительство Женералитaт восстаёт против мадридского и провозглашает автономию. После такого восстания каталoнисты наверняка думали, что правительство Мадрида и ИНКП могли принять этот мятеж и не применить насилия к бунтовщикам. Не думать так могли только «круглые остолопы». Какими силами могло центральное правительство подавить каталонских мятежников? С верными им — и такие были в распоряжении армии, находившейся в самой Каталонии, — и одновременно онo рассчитывало на Барселону, где находились другие армейские подразделения. Первой задачей восставших были арест военачальников и нейтрализация армии с целью победы над ней, однако при этом не выпуская солдат из казарм, второй — организация гражданской милиции для защиты границ автономного государства. Это может показаться элементарным, смешным и абсурдным, всем чем угодно, но ничего в таком роде не было сделано. Автономное государство предприняло совсем другие меры, и в силу таких мер мы увидим, как каталoнисты, протестуя против Хиль-Роблеса, превращаются в его объективных союзников, применяя в Каталонии то, что он претендует навязать по всей Испании, но пока ещё не осмеливается.

4 октября, или накануне дня объявления всеобщей забастовки, полиция Женералитета задержала наиболее значительных активистов НКТ. Арест произошёл по месту жительства, среди них находился и Буэнавентура Дуррути. Арестованных привезли в Верховное командование полиции на улице Виа Лаэтана и бросили в сырые камеры режима полнейшей изоляции.

5 октября, в пятницу, Рабочий альянс — конгломерат небольших группировок, в основном бюрократического или мелкобуржуазного характера, под предводительством партий или тенденций, не пользующихся сильным влиянием в народе и не придерживающихся никакой революционной линии439, — объявляет всеобщую забастовку. Полиция Женералитета придала стачке ещё бóльшую силу, устанавливая пикеты у фабричных ворот и препятствуя входу рабочих на места производства. Забастовка была неожиданной и вооружённой. ВСТ дала приказ её началу, без какой-либо консультации и чьей-либо поддержки. НКТ предстала перед лицом свершённого факта. Поскольку ранее не наблюдалось случаев несоблюдения забастовки со стороны рабочих НКТ, хотя она и инициировалась ВСТ, и теперь налицо было желание поддержать эту меру; но не в силу принуждения Штурмовой гвардии и «эскамотс». Здесь перед нами первый парадокс этого необыкновенного мятежа. Первое доказательство: арестовывают не крупных военачальников, сторонников фашистских тенденций, а наиболее значительных активистов НКТ и ФАИ. И второе: правительство Каталонии, зная, что НКТ контролировала 70% рабочего населения Барселоны, для объявления общей забастовки приводит в действие свой придаток — Рабочий альянс. Исходя из обоих фактов, легко сделать вывод, что каталонский бунт направлен не против Хиль-Роблеса, а против НКТ. Но почему же необходимо убрать с пути эту организацию в такого рода восстании, цель и мишени которого неизвестны? «Жозеф Денкас, придерживаясь общей линии своей политической партии и самого автономного правительства, приступил, со своего поста Советника внутренних дел, к ослаблению потенциальной реакции НКТ. Власти осознавали и также на уровне интуиции опасались участия анархистов в этом выступлении: оно могло выйти из-под контроля и поставить во главу угла анархистов. И тогда уже автономное правительство наверняка утратило бы все формы контроля и политической выгоды, планируемой достигнуть в результате мятежа»440. Анализ Круэльса убедителен, особенно если принять во внимание, что Денкас «тормозил деятельность НКТ» не в моменты восстания, а ещё с сентября 1932 года, такие меры постепенно принимались со стороны правительства Женералитaт, причём они усилились с мая 1934 года, когда, как мы знаем, НКТ предложила «передышку» Компанису, которую он не только не принял, а, напротив, ещё более усилил репрессии, достигшие кульминации в октябре, когда стали запрещать деятельность профсоюзов.

Однако вернёмся к изложению фактов. Solidaridad Obrera выходит 6 октября на несколько часов позднее обычного — в силу задержек со стороны цензуры. Ввиду такой меры Региональный комитет НКТ вынужден прибегнуть к подпольной листовке с целью указания действий членам организации. Мы приводим текст этого манифеста: 

>«РЕГИОНАЛЬНАЯ КОНФЕДЕРАЦИЯ ТРУДЯЩИХСЯ КАТАЛОНИИ И МЕСТНАЯ ПРОФСОЮЗНАЯ ФЕДЕРАЦИЯ БАРСЕЛОНЫ. ТРУДЯЩИЕСЯ И ВЕСЬ НАРОД!
>
>В эти трудные моменты всеобщего волнения, когда на арену действий выходят все народные силы, Региональная организация Каталонии должна участвовать в сражении таким образом, чтобы подтвердить её революционные и анархистские принципы. Сражение началось, и мы — накануне возможных решающих битв, которые определят будущее нашего народа. Наша позиция не может быть пассивной — она будет решительной и энергичной; нужно покончить с господствующим порядком. Сейчас время не теоретических дискуссий, а действий, и только практических действий. Революционный пролетариат действует самостоятельно и сам принимает решения. Защитим наши либертарные принципы без какого-либо контакта с официальными институтами, ограничивающими деятельность Народа и преследующими свои цели.
>
>Восстание, начавшееся сегодня утром, должно принять черты народного подвига, в силу пролетарского участия, без защиты органов правопорядка; такая защита должна устыдить тех, кто её принимает и требует. НКТ, вынужденная существовать в условиях ожесточённой репрессии, не может оставаться в ограниченном пространстве, отведённом ей угнетателями. Мы требуем дать нам право участвовать в этой битве и берём на себя это право. Мы — наибольшая гарантия преграды фашизму, и те, кто хочет отказать нам в этом, будут способствовать фашистским манёврам, преграждая нам путь к действию. Соединим все наши силы и подготовимся к предстоящим сражениям.
>
>Лозунги Региональной Конфедерации Каталонии в данный момент:
>
>1\. Немедленное открытие наших профсоюзов и сбор рабочих в зданиях организаций. 
>
>2\. Провозглашение наших антифашистских и либертарных принципов, противостоящих авторитарным идеям. 
>
>3\. Начало деятельности Комитетов рабочих кварталов, которым будет поручено сообщение чётких руководств к действию, согласно обстоятельствам. 
>
>4\. Все профсоюзы региона должны поддерживать тесный контакт с этим Комитетом, так как он несёт ответственность за ориентацию движения и координацию сил. 
>
>Сегодня как никогда мы должны продемонстрировать революционный и анархистский дух наших синдикатов! За НКТ! За Либертарный коммунизм!
>
>Региональный и местный комитеты Барселоны. Барселона, 6 октября 1934 года»441.

«Первыми, кто взял на вооружение эти призывы, — пишет Пейратс, — были члены Профсоюза работников деревообрабатывающей отрасли. Рабочие сорвали пломбы с дверей зданий профсоюзов и открыли их силой; органы правопорядка тотчас же и агрессивно наносят ответные удары, между полицейскими и членами профсоюза завязывается перестрелка. Рабочие вынуждены отступить, и помещения опять закрываются. После такого столкновения Советник внутренних дел доктор Денкас публикует призыв, в котором побуждает силы правопорядка и вооружённых граждан, которые начинают патрулировать улицы города, “противостоять анархистам-провокаторам, подкупленным реакцией”. В пять часов пополудни в тот же самый день под прицельным огнём полицейских подразделений Женералитaт совершена атака на редакцию Solidaridad Obrera. Полиция намерена помешать проведению Регионального пленума, который, к счастью, в эти моменты проводится в другом месте. Административное здание и печатные цеха газеты закрываются»442.

Наиболее известные активисты НКТ и ФАИ находились за пределами своих жилищ, опасаясь ареста, как и произошло с рядом других активистов. В целом, принимается позиция выжидания, избегая конфронтации с вооружёнными группировками «эскамотс», патрулирующими улицы города; также — стоя начеку перед возможной развязкой того безумного мятежа, который мог привести к тяжёлым последствиям для рабочего класса.

Как и было объявлено по радио Советником внутренних дел Жозефом Денкасом, в 12:30 6 октября Луис Компанис обратился к каталонцам с радиостанции Барселоны; повторная передача транслировалась с Дворца Женералитaт в 20:10. В своём выступлении Компанис ограничился провозглашением «Каталонского государства в рамках Испанской федеративной республики». Публика на площади Республики, слушавшая его речь, согласно свидетельствам каталонских источников, не была весьма многочисленной. После завершения речи, присутствующие спели гимн «Жнецы».

Провозгласив автономное государство, правительство вновь собралось на заседание. Луис Компанис связался по телефону с генералом Батетoм и сообщил тому, что провозгласил Каталонское государство и что он обязан предстать в его распоряжении вместе с личным армейским составом. Генерал ответил, что не может дать прямой ответ в эти моменты, и попросил выслать приказ в письменном виде. Депутат Таулер прибыл в Главный штаб для вручения приказа Луиса Компаниса, и в ответ на него военачальник, подчиняясь требованиям Мадрида, объявил военное положение. С того самого момента можно было считать, что Женералитaт вступалa в состояние войны с центральным правительством.

Беспорядочно там и сям стали воздвигаться баррикады на улицах, в центральных точках города, a также применялись набитые землёй мешки. 

«С 20:30 руководители повстанческого движения начали расставлять группы вооружённых людей. Но можно было отметить, что количество таких групп к тому времени гораздо уменьшилось. К 21:30 дезертирство группировок сторонников Женералитета существенно усилилось443.

В главном штабе “Соматен”, на Рамбла Санта-Моника собралась сотня людей, но не все они были вооружены; тем не менее в центрах “Касальс” оружия было предостаточно. Но в помещении CADCI — Centre Autonomista de Dependents del Comerç i de la Indústria (Автономного центра работников торговли и промышленности) находился Хауме Компте вместе с тридцатью сторонниками, у них было на вооружении 17 винтовок. Опять противоречие.

Далее мы приводим хронологическое описание наиболее значительных событий: 

22:00. По всей длинной линии от Рамблас до Каналетас можно было увидеть многочисленные группировки вооружённых людей, стоящих в ожидании военных распоряжений. Приблизительное число собравшихся на Рамблас — 1 500. 

В здании Рабочего альянса собрались примерно 400 человек. По всей вероятности, вооружены были только охранники (в помещении кафе “Новедадес” на улице Каспе имелось большое количество вооружения, и никто не собирался идти за ним; собравшиеся в помещении Рабочего альянса находились на расстоянии 300 м). Члены Рабочего альянса после поражения скажут, что Денкас отказал им в оружии.

По этому поводу мы приводим свидетельство автора (уже цитированного): “Революционная сила, в принципе, не должна ожидать, когда ей вручат оружие, — она должна взять его в свои руки. И той ночью не нужно было обладать чрезвычайной ловкостью, потому что всё представлялось весьма простым...”

22.15. Из казармы на улице Буэнсусесо вышла пехотная рота на улицу Оспиталь, прошла Рамблас, поднялась к площади Каталонии, где солдаты пробыли до шести утра и вернулись в казарму, не столкнувшись с каким-либо сопротивлением. 

22:40. На Рамблас, напротив здания Автономного центра работников торговли и промышленности, где находился Компте с его 30 товарищами, подошла рота 34-го пехотного полка. Капитан начал зачитывать сообщение о военном положении; из здания послышалось несколько залпов: замертво упал один сержант, и были ранены лейтенант и пять солдат. В ответ в 

23:00 начался обстрел здания из пушек. 

0:30. Гибель Хауме Компте в результате разрыва пушечного снаряда; несколько минут спустя по той же причине погибает Мануэль Гонсалес Альба. 

1:30. Не сделав ни единого выстрела, сдаётся полицейский участок в Санта-Моника: шестьдесят гвардейцев и сто гражданских, большое количество боеприпасов, особенно ручных гранат.

6:00. Разговор Компаниса и Денкаса: Денкас: “Я буду следовать вашим приказам”. 

Компанис: “Вывесьте белый флаг”.

Через несколько минут на здании Министерства внутренних дел повесили белый флаг; тем временем Денкас восклицал: “Да здравствует свободная Каталония!” Затем собравшиеся разбежались. Денкас сбежал по канализационной системе.

6 часов и несколько минут. Правительство Женералитета сдаётся. Компанис звонит генералу Батету, приказывая тому сдаться и прекратить огонь.

По мере того, как те немногие, которые ещё оставались на позициях, узнавали о произошедшем, “то бросали оружие прямо на землю и расходились по домам, несколько пристыженные, несколько разочарованные, причём все чувствовали себя в смешном положении”.

Почему же эти люди не смогли выступить координированно? Почему за всю ночь они не получили ни одного приказа к действию? Почему это восстание было настолько неорганизованным, без должного руководства, а в его лидерах не было заметно никакого желания ни начинать его, ни довести до конца?

В результате беспорядочного бросания оружия прямо на улицах и также в систему сточных вод Барселоны члены Анархистской молодёжи воспользовались этим: рано утром в воскресенье 7 октября они собрали значительное число средств вооружения».

Стоило закончиться мятежу в Барселоне, как был объявлен закон о военном положении. Так, когда армейский команданте взял под контроль главный полицейский участок, его камеры были забиты анархистами, задержанными 4 октября автономным правительством. Женералитет, неспособный довести восстание до конца, показал свою необычайную исполнительность в отношении репрессий против НКТ: после краха мятежа в руки Хиль-Роблеса попала большая группа ключевых рабочих активистов. Благодаря каталонским «революционерам» к прежним тюремным заключениям Дуррути прибавилось ещё одно — сроком на шесть месяцев.

# Глава XXII. Астурийская коммуна

Из всех персонажей испанской реакции самым дальновидным, без сомнения, был Хиль-Роблес. Лидер ИНКП понял, что проблемы страны заключались не в политической сфере, а в социальной, и что неотвратимая опасность глубокой пролетарской революции в любой момент могла стать реальностью. Причиной такой логики былo то, что, хотя НКТ и не смогла осуществить на практике революцию, ей всё же удалось постоянно поддерживать предреволюционную атмосферу. Вся политическая стратегия Хиль-Роблеса заключалась именно в прерывании этого процесса; так он и поступил 5 октября, ставя партию социалистов перед дилеммой: согласиться на участие ИНКП в правительстве или выйти на улицы с протестом. Проницательность Хиль-Роблеса проявилась в искусном избрании момента, когда можно было инициировать в Испании революцию, не подвергая опасности привилегии руководящих классов. На чём основывался Хиль-Роблес, беря на себя риск провокатора восстаний, ситуации которых, всегда непредвиденные, могли быстро выйти из-под контроля? На сложности и многогранности испанской реальности, которая сама создала себе воображаемых противников, придавая социальным проблемам политический характер. Превращая социальные проблемы в политические, те деятели, которые считались врагами Хиль-Роблеса, на деле становились его объективными союзниками.

Баски, ограничивая свою проблему вопросом о юрисдикции, отдаляли революционный процесс, поскольку нейтрализовали действия рабочих масс. Подобное явление, но более сложное, происходит и в каталонском регионе; мы видели, как действовал Женералитет Каталонии в отношении рабочего движения, то есть НКТ. Что касается Социалистической партии, то она тормозила рабочие базовые организации, препятствовала образованию подлинного союза НКТ и ВСТ и таким образом создавала необходимые условия для провала пролетариата.

Центром, откуда исходила опасность, была Астурия, так как именно в этом регионе создались основные условия для пролетарской революции: социализм более революционного характера, по сравнению с другими провинциями Испании; НКТ, не обескровленная мятежами, и союз рабочих сил, который определённо показывал, что его революционная цель в глубине своей по существу — социальная, включала и политические аспекты, в смысле замещения капиталистической и государственной системы на социалистическую, на основе прямой рабочей демократии.

Существование революционных предпосылок в Астурии заставляло Хиль-Роблеса подавить это движение, чтобы избежать распространения подобных ситуаций на всей территории страны. Тактика, использованная социалистами и каталонистами, облегчила реакционным силам их задачу подавления астурийской революции. Всё, что могли бы сказать o положении в Барселоне, в том смысле, что НКТ не смогла взять ситуацию под контроль, останется пустой болтовнёй. Подлинные революционеры были поставлены властью Женералитaт перед лицом трёх возможных сценариев: не присоединяться к восстанию (желание самого автономного правительства); принять участие в нём, как рекомендовал манифест Регионального комитета, но это предусматривало после столкновения полиции Денкаса и рабочих Профсоюза деревообрабатывающей отрасли открыть огонь против каталонистов и потом атаковать армейские подразделения в казармах; или же после разгрома броситься в авантюрные действия против армии, которая уже держала под стратегическим контролем столицу, поддерживаемая «элитными» отрядами, прибывшими из Африки в Барселону во второй половине дня 7 октября. НКТ в действительности избрала первый, и после поражения каталонистов захватила как можно большее число оружия, стараясь предотвратить расправу над рабочими, к чему стремился Хиль-Роблес в Каталонии.

Революция серьёзного характера, начавшаяся в Астурии 5 октября, должна рассматриваться как генеральная репетиция потенциальной революции в Испании, в рамках революционного альянса рабочих сил. Несмотря на военное поражение астурийских рабочих, их акция явилась великой победой пролетариата, значительно повлиявшей на рабочее движение в Испании.

Результаты социалистического движения в стране вскоре ограничились несколькими очагами борьбы, а цели не были достигнуты ни в одной из местностей. В Бильбао Баскская националистическая партия (Partido Nacionalista Vasco-PNV) проповедовала неучастие. Её профсоюзная организация — «Солидарность баскских трудящихся» (СБТ) (Solidaridad de Trabajadores Vascos-STV) — посоветовала рабочим выйти на места производства, но в случае сложностей или опасности оставаться дома. Она также настаивала, чтобы никто не принимал участие в деятельности, организованной вне рамок СБТ. В Бильбао прошла более или менее всеобщая забастовка, однако пассивная. В близлежащих посёлках — Португалете, Эрнани, Эйбарe, и др. — были созданы революционные комитеты и наблюдались вооружённые столкновения.

В Мадриде стачка носила общий характер: закрылись торговые пункты, не вышли газеты, был парализован транспорт. 5 и 6 октября столица пережила напряжённые моменты. Прошли вооружённые столкновения между рабочими и полицейскими в пролетарских кварталах: Куатро Каминос, Тетуан, Аточа, Делисиас и др. Кроме того, группы рабочих предприняли попытки взять штурмом Центральное почтовое отделение и Генеральное управление безопасности, что вызвало перестрелки на улицах Гран Виа, Алькалá и Пуэртадель-Соль. Но случалось то же самое, что и во всех предыдущих выступлениях социалистов: стоило начаться битве, как задерживали её руководителей.

Арестовав Главный штаб восстания, оно оказалось без необходимого руководства. Таким образом, революционное движение могло считаться потерпевшим поражение. Тем не менее из Астурии приходили новости об упорной борьбе, и правительство начало принимать меры для нейтрализации астурийских революционеров. В 21 час министр внутренних дел Элой Вакеро выступил по радио с избитым заявлением, к которому прибегают правительства в подобных ситуациях: «Спокойствие царит на всей территории страны». Но это не помешало правительству срочно собраться в полном составе для анализа обстановки. Первой мерой было установление цензуры прессы, и глава Совета министров заявил журналистам: «Налицо революционное движение в Астурии, что вынуждает правительство объявить в этом регионе военное положение».

6 октября правительство Лерруса вводило военное положение по всей Испании и отдавало приказы генералу Батету снизить накал каталонистских непорядков в Барселоне. Для произведения наибольшего впечатления Леррус выступил по радио с заявлением, что будет беспощаден к астурийским анархистам и сепаратистам Каталонии.

Военный министр правительства Лерруса Диего Идальго поручил генералу Франко подготовить план атаки на Астурию. В два часа на рассвете 7 октября, после переговоров с генералом Батетом, который заявил, что к шести утра каталонский мятеж будет подавлен, военный министр пошёл спать, оставляя на генерале Франко и подполковнике Ягуе задачу наиболее оптимальной ликвидации астурийского очага. 7 октября на протяжении всего дня Лерруса посетили мнoгочисленные персоны с предложением своей безусловной поддержки в те сложные времена. Среди лиц, предложивших сотрудничество главе правительства, находился Хосе Антонио Примо де Ривера, к которому Леррус испытывал «очень глубокую симпатию». Вечером того же дня правительственный кабинет вновь собрался на заседание, и военный министр по окончании собрания заявил, «что в Астурии совместные усилия сухопутных и морских войск близки к достижению своей цели». Со своей стороны, министр внутренних дел заверил, что «через несколько часов астурийские мятежники будут полностью покорены».

9 октября во второй половине дня при отсутствии депутатов левых прошло заседание Кортесов. Правительство приняло поздравления за свои быстрые действия. В кулуарах говорили, что в тот же день в Барселоне арестовали Мануэля Асанью и поместили на пароход в порту каталонской столицы.

Революционное движение, организованное партией социалистов, с самого начала, без руководителей, было обречено на поражение. Но явление, потерпевшее крах в других провинциях Испании, в Астурии с первых его моментов приняло размеры настоящей, глубокой пролетарской революции.

Выступление в Астурии началось в три часа утра 5 октября; применяя динамит, рабочие атаковали все казармы Гражданской гвардии шахтёрского региона. К полудню этого дня рабочие заняли 23 казармы гвардейцев вместе с боеприпасами. Казарма Миерес сдалась со всеми 45 гвардейцами, а 6 октября капитулировали казармы в местностях Ребольеда, Сантульяно и Сама.

В Овьедо рабочие не смогли установить контроль над столицей, но велись бои с Гражданской гвардией и армией. Команданте объявил военное положение и приступил к высылке подкреплений в те зоны, где революционеры оказывали наибольшее сопротивление или полностью контролировали ситуацию. Так, были посланы гвардейцыштурмовики в местность Мансанеда, занятую революционерами, но они не смогли достичь своей цели: им помешала колонна рабочих, засевшая в Арматилья, Пико-де-Кастильо и на другой стороне долины — в Сантанес.

Тем временем быстро организованные рабочие колонны продвигались к Овьедо, намереваясь взять приступом столицу. В Хихоне сражения проходили на улицах, и рабочие полностью установили контроль в квартале Симадевилья и баррикады на въездах к городу. 

В городе Авилéс революционеры ввели полный контроль, заняли газовую фабрику и электростанцию.

В Ла-Фельгера, где на ружейной фактории работали 3 тыс. металлургов, большинство из них — члены НКТ, восставшие призвали Гражданскую гвардию сложить оружие, но, поскольку та отказалась, осадили казарму; около полуночи казарма перешла в руки шахтёров. Жители Ла-Фельгера, контролируя территорию, опубликовали манифест, подписанный Революционным комитетом и озаглавленный большими буквами: НКТ — ФАИ: «Социальная революция победила в Ла-Фельгера; наш долг — организовать распределение и потребление должным образом. Мы призываем всех к благоразумию и здравомыслию. Создан Комитет для распределения, к нему должен обратиться каждый гражданин, ответственный за удовлетворение нужд семьи...»444.

В долине Турон была провозглашена социалистическая республика, которая принимала антиавторитарный характер в местностях анархистского влияния и склонялась к бюрократизации в местах, где преобладали марксисты. В этом смысле астурийская революция пустила корни сосуществования двух систем. Было бы очень важным провести глубокое исследование отношений, установившихся в течение пятнадцати дней существования этой социалистической республики как беспрецедентного опытa революционной совместной практики.

5 октября правительство из Мадрида отдало приказ генералу Бошу, военачальнику Леона, отбыть со своими войсками в Астурию. Так как в связи со взрывом моста в Лос-Фиеррос войска не могли быть посланы по железной дороге, солдаты двинулись в путь на грузовиках. Но когда эти пехотные подразделения прибыли в пункт Вега-дель-Рей, их остановило рабочее сопротивление; окопавшись в траншеях, революционеры создали стабильный фронт сопротивления, которому удалось продержаться две недели. Та же судьба настигла генерала Лопеса Очоа: тот отбыл в Астуриас из Галиции и был задержан рабочими на перевале Пеньяфлор.

8 октября рабочие колонны, подступавшие к Овьедо, начали атаку; одна из них после разгрома роты Штурмовой гвардии около Каньодель-Áгила вошла в город в рабочем квартале Сан-Лáсаро. После того как заняли холм монастыря Конвенто-де-лас-Адоратрисес, громкие приветствия женщин из рабочих кварталов ободрили бойцов. В другой точке в город вошли шахтёры, прокладывая себе дорогу динамитными взрывами на улицах Фьерро, Санто-Доминго и Гильермо Эстрада; в два часа с половиной пополудни, они заняли здание Муниципалитета.

На улицах Леопольдо Алас и Арсобиспо Гисасола карабинеры вознамерились перерезать путь шахтёрской колонны, руководимой сержантом Диего Вáскесом, но их остановили динамитные взрывы и крики «Да здравствует социальная революция!» В три часа пополудни эта колонна установила контроль в квартале и заняла здание больницы. Совместные действия всех этих шахтёрских сил, атакующих Овьедо, заставили отступить защитников города; они укрылись в казарме Пелайо и кафедральном соборе. Шахтёры захватили оружейную фабрику и с ней — значительное число оружия: 25 тыс. винтовок, 300 автоматов и многочисленные пулемёты.

Пока в Астурии шли сражения, революционеры приступили к немедленной организации повседневной деятельности в её различных формах, другими словами — в рамках социализма, по желаниям населения: отменялась частная собственность, и провозглашалась коллективная форма владения.

Металлургические центры производства перешли в руки рабочих — например, оружейная фабрика в Трубиа, фактории в Ла-Фильгера и другие. Там началaсь напряжённая работа по производству боеприпасов: за один день на фактории Ла-Фельгера произвели 30 тыс, патронов. Однако скорo недостаточное производство стало очевидным — нужно было снабдить тысячи бойцов, готовых отдать свою жизнь за Астурийскую коммуну.

В Овьедо принялся за работу Революционный комитет провинции, который поддерживал связь с рядом революционных комитетов в населённых пунктах. Но при организации этого Комитета уже обнаружилось первое противоречие между социалистами и анархистами. Альянс, подписанный ВСТ и НКТ, определял, как и следовало, что обе организации исполняли руководящие функции в восстании. Социалистическая федерация Астурии, злоупотребляя ситуацией, образовала Провинциальный комитет на основе только её членов и затем включила в её состав коммунистическую партию, которая даже не подписала революционный пакт, а также не имела должного представительства в регионе. Опасение анархистов Ла-Фельгера в отношении революционной искренности, подтверждалось. Накануне восстания в Хихоне прошёл конфедеральный пленум. На нём выявились разногласия между Хихоном и Ла-Фельгера. Первые — горячие приверженцы Рабочего альянса — твёрдо верили в революционную искренность социалистов; вторые сомневались в этом и высказались против любого союза или предварительного компромисса. Они придерживались той точки зрения, что единство строилось на основе практических революционных фактов.

После установления в Овьедо Провинциального комитета революционный комитет Хихона, зная, что тот является так называемой ахиллесовой пятой Астурийской коммуны, постоянно посылает представителей в Овьедо, чтобы наладить контакты с Провинциальным комитетом и договориться об оружии и боеприпасах, «но безрезультатно», согласно Пейратсу445.

В посёлках революционные комитеты организуются двумя различными способами: в местностях, где сильно распространены анархистские идеи, они выбираются на всеобщих собраниях; там, где наблюдается влияние социалистов, всем распоряжаются партийные комитеты. Воззвания и прокламации также носят разнородный характер, анархисты призывают население к солидарности и добровольному согласию для успеха революции; социалисты «приказывают и распоряжаются», угрожая применением драконовских мер к неподчиняющимся инструкциям Комитета.

Однако, несмотря на эти разногласия, революционная волна, движимая коллективным энтузиазмом, захватывает весь регион. Для дискуссий нет времени — их считают бесполезными перед лицом явных и намечающихся угроз на этой революционной земле.

В Мадриде новости, поступающие в адрес Министерства обороны, были неутешительными: генерал Бош не может продвинуться ни на шаг, а генерал Лопес Очоа также парализован в своих действиях. По крайней мере, думают в правительстве, генерал Франко, заранее предвидя такие сложности, отдал приказ высылке в Хихон подразделений Иностранного легиона и Марокканского состава. Марокко — опять эта раковая опухоль, разъедающая Испанию! Как только к власти 14 апреля 1931 года пришла Республика, освободительное движение Марокко направило петицию о предоставлении автономии и независимой администрации. Однако делегация, приехавшая из Тетуана в Мадрид, не смогла убедить социал-республиканское правительство в справедливости такого требования. Так, это правительство задействовало колонизаторскую политику ещё более сурового характера, чем та, которую проводила в жизнь низвергнутая монархия... На что же в октябре могли жаловаться социалисты, если Франко посылал войска из Марокко и среди них находились арабские подразделения, которые таили справедливую обиду на испанцев? Разве испанцы не поддерживали режим колонии в Марокко? Таким образом, генерал Франко использовал для репрессий то, что оставили неисправленным республиканцы. Следовательно, не Франко нёс ответственность за закрепление репрессии силами арабских частей, а именно политика социалистов и республиканцев, углубившая колонизаторский режим.

Военные корабли «Либертад», «Хайме I» и «Мигель де Сервантес» с солдатами Африканского континента на борту взяли курс на Хихон. Первым прибыл крейсер «Либертад»; 7 октября он приступил к интенсивному обстрелу, прикрывая таким образом пехотный батальон морского флота. Жители Хихона, заняв сильные позиции в Серине, преградили путь наступлению. Но не хватало оружия и боеприпасов, а Провинциальный комитет, казалось, не был чрезмерно обеспокоен трудным положением в Хихоне. Ревком связался с Ла-Фельгера с запросом боеприпасов, оружия и бойцов. Ла-Фельгера быстро пришла на помощь. Однако интенсивный пушечный обстрел и высадка войск 10 октября (Регулярных частей Марокко, Иностранного легиона и 8-го батальона охотников Африки) после адских сражений в течение трёх дней и трёх ночей вынудили Хихон отступить. С того момента, с потерей зоны кантабрийского побережья, как и предвидели хихонцы, дни астурийской коммуны были сочтены. Генерал Лопес Очоа, остановленный революционерами в Градо, пошёл в обход через Авилéс и атаковал Овьедо. Десант, состоящий из Терсио и регулярных войск, при поддержке эскадры занимает позиции со стороны Эль Мусель.

В результате падения Хихона и продвижения контрреволюционных войск 11 октября, признавая провал восстания, решением Провинциального комитета был отдан приказ ко всеобщему отступлению. Такой приказ был неодобрительно встречен бойцами. После указанной даты силы НКТ стали действовать с большей активностью. Хосе Мария Мартинес, душа Рабочего альянса в Астурии, погиб 12 октября в Сотиельо, исполняя задание Революционного комитета провинции.

Контрреволюционные подразделения, воодушевлённые оживлением сопротивления, атаковали при поддержке авиации: бомбардировки нанесли огромные жертвы. С самолётов также сбрасывали листовки, призывавшие к отступлению:

«Мятежники Астурии, сдавайтесь! Только так вы сможете спасти свою жизнь. Безусловная капитуляция и сдача оружия в двадцать четыре часа. Вся Испания, собрав свои силы, идёт против вас с намерением подавить без жалости, справедливо наказывая всех за их преступное безумие (...). Удары, нанесённые бомбардировками и оружием войск, — это всего лишь предупреждение предстоящей неумолимой атаки, если до восхода солнца вы не прекратите мятеж и не сдадите оружие. Мы начнём штурм и уничтожим вас без пощады»446.

Несмотря на угрозы, вплоть дo 18 октября астурийские революционеры продолжили сражения. В тот день Ревком провинции положил конец сопротивлению и выпустил манифест, в котором сообщает: «после того, как способность рабочих масс показала себя на практике (...), необходимо сделать перерыв в борьбе». Кроме того, провозглашает: «это отступление носит достойный характер, потому что представляет из себя остановку в пути», так как «пролетариат может потерпеть поражение, но никогда не будет побеждён». Дух этого манифеста пронизан словами Карла Либкнехта накануне его казни: 

>«Есть поражения, которые на самом деле победы, и победы, более постыдные, чем поражения».

Торжество правительства над астурийскими революционерами былo самой позорной победой, потому что даже не было соблюдено одноединственное условие шахтёров перед капитуляцией: не допустить входа наёмных войск в Астурийский регион. А генерал Аранде после «честного слова» отдал Астурию Иностранному легиону и регулярным армейским частям как военный трофей и предоставил им полную свободу действий...

# Глава XXIII. «Спокойствие и порядок царят в Астурии»

Правительство, завершив военные операции в Астурии, заявилo журналистам, что «в мятежном регионе царили порядок и спокойствие». Поддержание «мира и порядка» стоило гибели 1 355 рабочих, ранен был 2 951 человек; также насчитывалось множество беженцев в других странах и скрывающихся в горах; людей, замученных до смерти в застенках полицейских участков. Действительно, то были «порядок и мир» в стиле буржуазии, за которые дорого заплатил рабочий класс.

Для установления порядка необходимо было покончить с беспорядками. Правительство доверило эту миссию команданте Гражданской гвардии Довалю и судье Аларкону. В застенках на скорую руку установили инструменты пыток, а правосудие наладило свой механизм. Тюрьмы до отказа наполнились заключёнными — там насчитывалось около 30 тыс. человек.

Однако правые всё ещё не были довольны — они желали более суровых репрессий. На заседании Кортесов 6 ноября Кальво Сотело выразил такого рода недовольство и, приводя в качестве аргумента подпольную листовку, потребовал от правительства проведения более жёсткой и категоричной политики репрессий.

Рикардо Сампер понял, что Карлос Сотело предъявил запрос о его отставке. Чистая формальность. Алехандро Леррус заменил его тем же составом министров и, представ перед Парламентом, заявил, что правительство под его началом намеревалось провести в Астурии репрессию без жалости к кому-либо.

«Вплоть до уничтожения революционного семени в материнском лоне», — потребовал Карлос Сотело во имя Испании и религии.

Среди 30 тыс. узников в Испании после октябрьских событий находились и политические деятели: Мануэль Асанья, выступавший против бунтарского движения, поскольку считал его классовым, а не политическим, был арестован в Барселоне, но 2 декабря его освободили после подтверждения его неучастия в событиях. Таким же образом Луис Компанис, и советники правительства Женералитета находились под угрозой осуждения на пожизненное заключение за «преступление военного мятежа». К списку этих узников «высокого политического ранга» прибавлялись ряд членов Исполнительного комитета соцпартии, среди них — Ларго Кабальеро, арестованный 14 октября, а также представитель Революционного провинциального комитета Астурии Рамон Гонсалес Пенья, для наказания которого требовали применения смертной казни.

Все эти узники, в частности социалисты, в силу того, что речь шла о восстании, должны были понести ответственность перед судом за их поведение и участие в революции. Члены исполнительного комитета партии и ВСТ имели наготове лёгкий ответ, так как ещё до начала восстания они договорились, что в случае ареста никто из них не будет брать на себя ответственность за события, и заявят, что восстание рабочего класса возникло спонтанно. Допрос, наилучшим образом объясняющий поведение этих предводителей-дезертиров в решающий момент, мы можем прочесть в достойном внимания труде Ларго Кабальеро «Воспоминания»:

Франсиско Ларго Кабальеро предстал перед следственным судьёй, армейским полковником: 

«— Вы возглавили революционное движение?   
— Нет, сеньор.   
— Как же это возможно, ведь вы являетесь главой социалистической партии и секретарём Всеобщего союза трудящихся?   
— Как видите, всё возможно!   
— Каким образом вы участвовали в подготовке восстания? — Никаким.   
— Каково ваше мнение о революции?   
— Сеньор судья, я предстал перед вами для ответа за мои действия, а не мои идеи. Прокурор: Перед законом вы обязаны отвечать на вопросы судьи!   
— Это так, и поэтому я на них отвечаю, иначе я бы не делал этого. Мне показали записки, написанные на печатной машинке; их нашли при обыске в помещении Профсоюза.   
— Это ваши бумаги?   
— Да, сеньор.  
— Кто их вам вручил?   
— Почтальон. Я их получал по почте. Но если бы я знал, кто мне их послал, то не сказал бы вам.   

Прокурор: Я повторяю, что вы обязаны давать правдивые ответы на вопросы. 

— Я так и поступаю. Хорошо, если капитан Сантьяго, проведший обыск, хочет знать, кто мне их высылал, его намерение бесполезно. Ни за что я не произнесу чьё-либо имя, зная об ответственности за мои слова.

Эти записки на самом деле я получал из Генерального отдела безопасности, где меня оповещали о действиях, настоящих и будущих, против всех нас. Капитану Сантьяго было интересно знать имя отправителя, чтобы сурово наказать того. Он просто выходил из себя, думая об этом вопросе.

Судья продолжил допрос: 

— Кто организовал революцию?   
— Нет организаторов. Народ восстал, протестуя против включения в правительство врагов Республики»447.  

После рассмотрения судебного дела Ларго Кабальеро тот вышел оправданным и опять занял должность Генерального секретаря ВСТ. В книге, из которой мы позаимствовали предыдущую цитату, Ларго Кабальеро посвящает несколько линий Рамону Гонсалесу Пенье, которого называет «герой Астурии». Они написаны самым известным лидером бюрократического социализма того времени, и, нам кажется, будет полезным процитировать их в качестве исторического документа или дополнения к информации о том важном событии. Ларго Кабальеро пишет:

«К моему сожалению, я вынужден привести здесь рассказ о Пенье, герое Астурии.

Пенья не взял на себя ответственности за революционное движение в Астурии; он просто не смог отрицать своего участия, потому что его взяли с поличным. Видели, как он ходил из одного места в другое, и подтвердили его присутствие в горах и других пунктах. И это не одно и то же. Если бы меня схватили in fraganti, то я бы был вынужден признаться в участии, несмотря на то что мы заранее договорились. Но в силу этого я был бы не героем, а просто одним из тех многих, которые рисковали своей свободой и жизнью.

Хорошо, теперь прочтите его заявления Комиссии Парламента и Военному совету. Поскольку он не мог отрицать самих фактов, то сказал, что принял участие в движении, подчиняясь требованиям дисциплины, для исполнения постановлений Комитетов рабочего альянса и организаций, которым была поручена организаторская работа; и что его действия ограничились воспрепятствованием нарушениям и спасением жизни многих людей, даже гражданских гвардейцев, которые были обязаны исполнить свой долг. Он указал имена людей, с которыми разговаривал и действовал, указал дома, где ему предоставили ночлег. После его выступления на Военном совете он предстал перед судьями. Эти показания заключались в сдаче людей и мест, которые стоили жизни некоторым товарищам по партии. Он говорил о революционерах как о кровожадных типах и представлял своё посредничество как необходимую меру во избежание нарушений. Он попытался смягчить интенсивность своей деятельности с целью предотвращения тяжёлого наказания. Разве так ведёт себя герой? Означало ли это объявить себя ответственным за революционное движение в Астурии? Никто после чтения этих показаний не мог бы подтвердить такой факт; и если другой товарищ по партии и астуриец, участвовавший в организации, искренне бы повторил во всеуслышание то, что говорил в личной беседе, в отношении участия Гонсалеса Пеньи, то мы бы увидели, во что бы превратился его героизм.

Я ни критикую, ни осуждаю поступок Пеньи для снижения срока приговора, однако решительно осуждаю и критикую те предательские заявления в отношении людей и событий»448.

Нужно отметить после приведения текста, что, сам того не желая, Ларго Кабальеро сказал истинную правду: «Нет организаторов. Рабочий народ восстал в Астурии потому, что созрел для революции. И не было никаких героев, кроме коллективной силы». Но не этот урок извлёк Ларго Кабальеро из тюремного размышления, а, напротив, всё, что не соответствовало действительности. Согласно рассказам, Ларго Кабальеро воспользовался пребыванием в тюрьме, чтобы прочесть труды основателя советского государства, и остался под сильным впечатлением от ленинской теории «диктатуры пролетариата»; он решил, что открыл для себя марксизм-ленинизм. Другие социалисты-реформисты, как и Кабальеро, также заразились этой «корью». Аракистайн, наиболее продвинутый в этой группе, будет подвергаться критике за свои статьи на страницах теоретического журнала соцпартии «Левиафан», на тему «возвращения к марксизму».

Полезно изучать марксизм. Но поскольку речь шла о живом марксизме, для чего служило это «открытие», если не делалось ничего для его применения на практике? Тем не менее, кроме того, применение — не имитация, а, напротив, творчество. Большевистская модель не срабатывала в Испании. И испанская революция должна была найти свои собственные силы и пути. Астурия указала путь страны к революции, необходимый к свершению. Эта революция не могла подчиниться узкому сектаризму одной партии, потому что в ней принимали участие различные стороны, и в это различие также входила конфронтация систем — социалистической и анархистской. Не принять во внимание эту историческую реальность означало не продвигаться в революционном процессе, начатом рабочим классом, а повернуться к нему спиной. Именно так поступил Ларго Кабальеро. Он не понял, что пролетарская революция нуждалась в рабочем союзе НКТ и ВСТ. В тюрьме Ларго Кабальеро «созрел» для того, чтобы попасть в рамки готовящейся Коминтерном в Москве стратегии, для её экспорта в страны «буржуазной демократии», устанавливая таким образом «советский коммунизм» в мировом масштабе.

# Глава XXIV. «Нет — бандитизму; да — коллективной экспроприации!»

Дуррути, отбывавший срок в тюрьме «Модело» Барселоны, с большим интересом следил за развитием политической и общественной жизни страны. Ритм, навязанный Леррусом его правительственному кабинету, страшные репрессии в Барселоне и ненасытность правых, требующих «больше голов», — всё это вместе предвещало кровавую развязку. Такие темы постоянно обсуждались в камерах и дворах Модело. Позиция Дуррути не менялась: необходимо было оптимально использовать время и терпеливо заняться задачей восстановления профсоюзов. Для него организация представляла ключевое звено для победы революции или оказания сопротивления реакции, если бы та развернула широкое наступление. Он говорил, что если реакционные силы начнут свою атаку на улицах городов, то теперь положение не будет таким же, как во времена переворота Примо де Риверы. Астурия должна быть примером для понимания сущности: вопрос в Испании стоит о выборе не между буржуазной демократией или фашизмом, а между фашизмом и социальной революцией. «Буржуазная демократия, — говорил Дуррути, — умерла после выборов 19 ноября 1933 года»449.

Вопрос о рабочем союзе также входил в споры; он стоял более остро, чем до октября 1934 года. НКТ доказала, что в одиночку эта организация не сможет совершить революцию. Социалисты, принимая во внимание опыт октябрьских событий, также сталкивались с этой реальностью. Какой же урок извлекут социалисты из революции в Астурии? Анархисты скептически отвечали на этот вопрос: в состоянии напряжённой обстановки от заражённых реформизмом социалистов не приходилось ожидать революционных действий. Наиболее радикальные анархисты напоминали умеренным, что «всё ещё не были доказаны на деле революционные намерения социалистов, и в решающий момент». «Да, это так, — выражал своё мнение Дуррути (он занимал промежуточную позицию между радикалами и умеренными), но верно и то, что государственный переворот может откладываться на какое-то время, но pано или поздно мы столкнёмся с ним. Принимая этот факт во внимание и зная, что именно мы — наиболее революционное звено рабочего класса — примем на себя первый удар, мы обязаны усилить наши попытки в формировании рабочего альянса, чтобы показать рабочим — членам ВСТ всю тяжесть настоящего положения. От того, как интенсивно мы проведём нашу пропаганду, в решающий момент будет зависеть масштаб рабочей поддержки, возникшей в революционной лавине»450.

В спорах проходил месяц за месяцем. Между тем новоприбывшие пополняли число заключённых в тюрьме «Модело». Некоторых из них обвиняли в вооружённом грабеже, и ряд таких узников имел членство НКТ или ФАИ.

«Корь грабежей» (так начали называть распространение такого рода правонарушений) сильно обеспокоила активистов, отбывавших наказание в тюрьме. Их тревога возросла ещё более, когда некоторые из таких арестованных требовали вмешательства от Комитета защиты узников НКТ, с тем чтобы тот предоставил им адвокатов для защиты.

На одном из собраний заключённых с целью обсуждения создавшегося положения Дуррути занял непреклонную позицию: «Сейчас время не для индивидуальных экспроприаций, а для начала коллективных». Как и следовало ожидать, такое определение вызвало недовольство у тех, кто был замешан в такого рода преступлениях, но проблема не решалась путём принятия половинчатых мер, и Комитет защиты узников НКТ занял радикальную позицию.

Тем временем в начале апреля 1935 года тюремный срок «правительственного заключённого» Дуррути закончился. 

Шесть месяцев в тюрьме только из-за каприза губернатора — этого было достаточно, чтобы вывести из себя самого кроткого человека, но несправедливость и предвзятость в жизни Дуррути на этом не заканчивались. 

Едва он вышел на свободу, то прочёл одно сообщение газеты La Publicidad, подписанное «специалистом» в освещении новостей о вооружённых нападениях по имени Хосе Мария Планас, в котором говорилось самым натуральным тоном: «Дуррути и его банда несут ответственность за все недавние грабежи, совершённые в Барселоне». Прочитав новость, Дуррути вышел из себя и решил разыскать «нахального писаку»:

«Было воскресенье. На улице Ронда-де-Сан-Педро никого не было. И вдруг я вижу какого-то человека, идущего мне навстречу, по тому же тротуару. Это Дуррути. Проходит мимо и не видит меня. В его руке — газета, а на лице — возмущение. Когда он прошёл несколько шагов, я останавливаюсь и громким голосом — так, чтобы он услышал, — замечаю:

— С друзьями надо здороваться...! Он резко останавливается, смотрит на меня и, узнав, подходит:   
— Как это я не заметил тебя?   
— Почему идёшь как слепой?.. Что с тобой?   
— На, прочти. — И подаёт мне газету. Это La Publicidad. Вижу — обведённая красной линией заметка, подписанная: “Хосе Мария Планас” … Я прикончу этого клеветника, этого писаку! — гневно говорит Дуррути, его лицо напряжено.   
— Но куда же ты?   
— В редакцию — я вытолкаю в шею этого лжеца!   
— Но там никого нет...   
— Пойдём, сейчас!  

И мы пошли. Как я и сказал, там находился только сторож. Дуррути отодвинул его в сторону, и мы вошли в помещение. Он прошёл по всей пустой редакции, убедился, что персонал отсутствует, и мы ушли. Выйдя на улицу, Дуррути говорит мне: “Этот безответственный вешает на меня грабежи, а вчера я получил извещение об освобождении квартиры: пока я сидел в «правительственной тени», не смог платить за жильё. Разве не заслужил он хорошей взбучки?”»451.

Дуррути не ошибался в его оценке сложного политического положения тех первых месяцев 1935 года. Правительственные кризисы, подобно эпидемиям, шли один за другим, и, вероятно, секрет состоял в двух дополняющих себя фактах: первое — достаточно было пробыть на посту министра хотя бы 24 часа, чтобы получить пожизненную пенсию; таким образом, партия радикалов могла похвастаться наибольшим количеством министров «в запасе»; второе — последовательный план Хиль-Роблеса для его прихода к власти. Последний кризис кабинета был инициирован министрами ИНКП; они высказались против замены смертного приговора 18 осуждённым, которые ждали его исполнения в результате октябрьских событий.

Алехандро Леррус вышел из ситуации, замещая трех ИНКПистов тремя радикалами; но через пятнадцать дней возник новый кризис, разрешённый в мае, когда на шесть постов в Министерство обороны назначили членов ИНКП, включая Хиль-Роблеса.

Хосе Мария Хиль-Роблес в отношении своих истинных намерений останется загадкой в политической истории того времени, потому что ни один из его поступков не раскрывает его цели — прийти к власти законным путём, — а напротив, всё указывает на противоположное. Возглавив Министерство обороны, он сразу же назначил генерала Франсиско Франко Верховным Главнокомандующим. На пост заместителя секретаря Министерства обороны — генерала Фанхуля; Генеральное управление авиации доверил генералу Годеду, а ответственным за марокканские части стал генерал Мола. Именно эти четыре генерала привлекли внимание Кальво Сотело для формирования своего директората сразу же после военного переворота. Все эти меры показывали, что Хиль-Роблес откладывал исполнения своей диктаторской мечты до «греческих календ», однако расчищал дорогу конспираторам военного переворота; таким образом, никто из них не потерял времени для сокрытия своих намерений — они шли к нему прямиком. Что касалось генералов и военачальников, известных симпатиями к Республике, то их задвигали, снижая полномочия, пeреводя на второстепенные роли и лишая командования личным составом. Что касается структуры, которой было поручено произвести чистку в армии — Испанского военного союзa (Unión Militar Española), — то Хиль-Роблес так реорганизовал её, что, несмотря на потенциальные перемены в Министерстве обороны, та оставалась бы настоящим Главным штабом в рамках самого Главного штаба.

Все эти процедуры технического характера подготовки военного переворота сопровождались другими — психологическими, направленными на оказание впечатления на «молчаливое большинство», с целью оправдать перед ним необходимость навести порядок в жизни страны. В них включались: зарождающийся терроризм групп Фаланги, которые нападали на левые структуры, применяя тактику облав; систематический бойкот буржуазии в отношении трудящихся на фабриках; производства закрывались, и целые отрасли замораживались; трудовые конфликты провоцировались, и их решения длились месяцами, что вынуждало забастовщиков прибегать к саботажу, используя динамит или воспламеняющуюся жидкость при поджоге трамваев и автобусов в Барселоне, и т.д.

Что касается НКТ в Барселоне, где действовали Дуррути и группа «Мы», там имело место такое явление: в какой-то момент казалось, что репрессии, ослабляли ряды активистов, но после завершения болезненного перехода число членов организации значительно вырастало. Еженедельно продавалось 40 тыс. экземпляров подпольных изданий, например, La Voz Confederal. Уплата членских взносов производилась если не на фабриках и рабочих местах, то в барах, или же уполномоченные проходили по местам жительства товарищей, которые уплачивали посильные для них квоты.

Положение не представлялось наилучшим — не было возможности проводить крупномасштабные мероприятия и митинги, к которым привыкли рабочие, — однако на будущее нельзя было смотреть с пессимизмом. Тем не менее в рядах НКТ и ФАИ существовал повод для беспокойства: всё указывало на то, что пролетариат постепенно приближался к суровому столкновению с буржуазией, и именно поэтому необходимо было укрепить организацию рабочих и её наступательные резервы.

Исходя из этих убеждений, группа «Мы», которой наконец удалось собраться в полном составе, взяла на себя обязанность ускорить свою работу.

Согласно Гарсии Оливеру, намеченная цель состояла в координации структур действия НКТ и ФАИ через Комитеты в рабочих кварталах, организованные в стиле федерации — от местной до национальной, — между тем как Секретариат обороны НКТ являлся бы руководящим центром революционных событий. Кроме того, говорили о необходимости приступить к формированию партизанских структур в составе сто человек каждая, цели которых заранее были бы установлены. Эту концепцию оборонительного аппарата НКТ и ФАИ Гарсия Оливер должен был изложить на собраниях активистов и рабочих, как, например, встрече, организованной в те дни профсоюзoм работников деревообрабатывающей промышленности. Было очевидно, что подобная идея координации революционной борьбы не будет принята единогласно всеми активистами; против будут те, кто более доверял спонтанности масс, нежели революционной организации. Однако былo полезно решить этот вопрос в среде самих рабочих масс, ставя на повестку дня срочные вопросы, требующее категоричных решений перед лицом надвигающейся опасности. Информация и анализ основных проблем перед лицом непредвиденных обстоятельств были частью революционной стратегии группы «Мы».

Для начала задачи коллективного обсуждения основных аспектов группа «Мы» предложила Местной федерации анархистских групп созвать всеобщее собрание.

Другие группы, также разделяющие важность предложения, поддержали рекомендацию группы «Мы», и такое заседание было намечено на май 1935 года в Барселоне, на улице Эскудилерс.

На повестке дня среди других вопросов стояла тема, предложенная группой «Мы»: «Анализ политического положения и намечаемые меры для претворения в жизнь революционных действий ФАИ». Также, по рекомендации другой анархистской группы, был предложен другой пункт: позиция ФАИ перед лицом «эпидемии грабежей».

Когда пришло время обсуждения «индивидуальных экспроприаций» (другими словами — грабежей), Дуррути выступил от имени своей группы:

«Я считаю, товарищи, что имею своего рода моральное право, — начал свою речь Дуррути, — говорить на эту тему. Для меня это — императив совести. Группа, в состав которой вхожу я и члены которой вам всем хорошо знакомы, придерживается мнения, что подобный внезапный феномен грабежей составляет реальную угрозу нашему движению. Эта опасность заключается не в полицейской репрессии и во всём, что та из себя представляет, а в том, что это явление, если не прервать его каким угодно способом, может привести к органическому разложению.

То, что лица, посвящающие себя индустрии грабежей, после ареста первым делом достают свой членский билет НКТ и звонят в Комитет защиты заключённых, видится нам как чрезвычайно серьёзный факт, так как вынуждает народ иметь мнение, в корне отличное от истинного, которое вдохновляет нашу борьбу. НКТ — профсоюзная и революционная организация, целью которой является глубокое преобразование испанского общества в политической и экономической сферах. Профсоюзы — инструменты такой борьбы, а Комитеты защиты были созданы для поддержки рабочих, жертв этой борьбы, но не для предоставления адвокатов и помощи грабителям, задержанным полицией. Никто из нас в отдельности, никакая группа анархистов, никакой Комитет не может утверждать обратное тому, что я излагаю. Я, как активист, революционер и анархист, являюсь категоричным противником грабежей, так как при настоящем положении дел они могут привести к потере нашего авторитета. Поэтому мы предлагаем прийти к соглашению: каждый из нас должен оказать влияние в своей профсоюзной организации, чтобы профсоюзная борьба никоим образом не смешивалась с нападениями. Более того, не оказывая никакого рода помощи тем лицам, которые занимаются таким предпринимательством»452.

Этот вопрос являлся весьма деликатным, так как некоторые присутствующие на указанном заседании придерживались «странных социологических идей об экспроприации», в частности Руано — юноша недавно прибывший из Буэнос-Айреса. Он в последние этапы деятельности группы ди Джованни в Аргентине был одним из её активистов. Нужно отметить, что ди Джованни и его товарищ П. Скарфó вместе с другими анархистами были казнены 1 февраля 1931 года, в эпоху правления первой военной диктатуры в Аргентине этого столетия. Возвращаясь к нашему повествованию, именно Руано «упрекнул Дуррути в том, что он сам лично ранее применял на практике действия, критикуемые им сегодня». Дуррути, не теряя выдержки, ответил:

>«Это так, товарищ. Я и группа “Мы” использовали такие методы борьбы в прошлом, но сейчас мы считаем, что это осталось позади ввиду движения вперёд организаций: НКТ и ФАИ. Более миллиона рабочих — членов НКТ, ожидающих благоприятного момента для совершения “великой коллективной экспроприации”, требуют от нас — активистов этого движения — соответствующего поведения, согласно потребностям борьбы. В настоящий момент не место индивидуальным поступкам, потому что единственно правильными являются коллективные поступки, действия масс. Именно по этой причине то, что было преодолено в результате исторического процесса, не может оставаться прежним, потому что такая форма борьбы — непродуктивная и устаревшая. Итак, тот, кто желает пребывать вне времени, также должен выйти и из наших рядов, отказываясь от активизма и принимая на себя ответственность, вытекающую из того образа жизни, который он избрал»453.

«Позиция Дуррути на этой ассамблее и действия, предпринятые после неё им самим в отношении многочисленных активистов НКТ и ФАИ, имели успех, и явление, угрожающее превратиться в эпидемию, было вовремя остановлено»454.

За этим пунктом перешли к обсуждению политического положения, и здесь мы приводим выступление Дуррути как часть дебатов и краткое изложение идей группы «Мы» на эту тему.

«Не знаю, товарищи, насколько вы отдаёте себе отчёт в сложности настоящего момента. Я считаю, что положение настолько трудно, что в любой момент может начаться революция. И не потому, что мы дадим ей толчок... Но мы должны быть готовы и настроены на извлечение пользы из складывающихся обстоятельств, вставая на передовые позиции революционного течения, которое будет инициировано другими в определённый момент. Какое выражение будет иметь эта борьба? Как я это сейчас понимаю, это будет гражданская война. Жестокая и опустошающая гражданская война, и мы должны быть бдительны (...). Нам нужно будет организовать рабочие милиции и также работать на селе, и это потребует от нас дисциплины, в нашем понимании этого слова, однако всё же дисциплины. Поразмыслите над этим, потому что если сегодня, в нынешней ситуации, это является предположением, то в ближайшем будущем станет реальностью»455.

Спустя некоторое время после этого собрания в июне Дуррути вновь арестовали и заключили в тюрьму как «правительственного узника».

# Глава XXV. К «Народному фронту»

Постоянные аресты Дуррути и тюремные заключения не препятствовали ни ритму его мыслей, ни его природному оптимизму; но, с другой стороны, его длительные периоды «изоляции», так же, как и других его товарищей, лишали НКТ и ФАИ активистов, которые в застенках страдали от безделья.

Как только Дуррути вступал в контакт с действительностью, то набрасывался на информацию всех журналов и газет; затем заново наступал перерыв, в котором он вынужденно терял нить событий. Единственным спасением для быстрого понимания фактов и событий была его ясная интуиция. Последний разговор с Аскасо, который в те дни поправлялся в Сабаделе от осложнений лёгочной болезни, был посвящён, похоже, политике партии социалистов в поиске новых союзников и коалиций. Этому себя посвятила и Коммунистическая партия, набравшая силу в связи с заболеванием Ларго Кабальеро большевистской «корью». Аскасо и Дуррути сказали себе: если тактика Народного фронта, начинающая применяться во Франции, начнёт действовать в Испании, то для НКТ настанут трудные времена, потому что блок сил, нацеленный на выборы, любым способом попытается задушить организацию. Нужно было как можно быстрее разоблачить этот обман, чтобы не позволить рабочему классу утонуть в иллюзии миража, как случилось 14 апреля 1931 года. Как видим, у Дуррути не было нужды в интуиции; но чего у него было с лихвой, так это тюремных заключений. На этот раз он пробудет в четырёх стенах несколько так называемых «правительственных» месяцев.

Вскоре после последнего ареста Дуррути партия коммунистов провела митинг в здании кинотеатра «Монументаль» в Мадриде. Хосе Диас произнёс длинную речь, чтобы в её финальной части предложить образование Антифашистского народного объединения в рамках программы, имеющей четыре пункта:

«а) конфискация земных владений крупных собственников (...) без какого-либо возмещения убытков, и немедленная передача земли бедным крестьянам и сельским работникам;

б) освобождение народов, угнетённых испанским империализмом; предоставление Каталонии, Эускади (стране басков), Галиции и всем национальным меньшинствам, угнетаемым испанским империализмом, права самим определять свою судьбу; 

в) улучшение условий жизни и труда рабочего класса; 

г) амнистия заключенным в тюрьмах»456.

Программа была короткой, очень короткой, так как за исключением пункта о земле, включённого в силу демагогических соображений, остальное было снято под копирку с программы, изложенной ранее Мануэлем Асаньей в Месталье (Валенсия) и Комильяс (Мадрид), где тот высказался за коалицию республиканских партий на предстоящих выборах. Но в указанной программе имеется один пункт об испанском империализме; речь идёт о предоставлении права свободного правления трёх упомянутых регионов. Тем не менее не хватает основного аргумента для характеристики Испании как империи; мы говорим об африканских колониях Испании в те времена, в частности о Протекторате Марокко. Почему о нём забыли? Войска, участвовавшие в репрессиях Астурии, были присланы из Марокко по той простой причине, что правительство не доверяло солдатам полуостровной Испании. Коммунистическая партия предлагала создать антифашистский фронт и одобряла продолжение политики угнетения марокканского народа, на чьей земле зарождалась фашистская угроза, разоблачаемая в программном выступлении. Весьма странное противоречие! Однако очень типичное для «коммунизма», руководимого из Москвы.

Политический результат речи Хосе Диаса равнялся нулю, но в общих чертах КПИ продвигалась по направлению к своей будущей позиции, которая определится уже через несколько месяцев. Пока, нужно заметить, Испания не принималась в расчёт в подготовке тактических изменений, проводимых Москвой уже более годa назад. В них главное место отводилось Франции, потому что эта страна была составной частью стратегии Сталина и его команды под названием «защита Советского государства». Всё было направлено на удовлетворение интересов Советского Союза; таким же образом надо понимать тактику Народного фронта и последующие последствия, в которых будет участвовать сама Испания, в силу особых обстоятельств. Именно поэтому мы вынуждены включить в это биографическое произведение краткое отступление — специфический аспект международной политики.

С момента прихода к власти Гитлера в 1933 году и вплоть до 26 января 1934 года Сталин не изменил своей позиции. В феврале 1933 года Социалистический рабочий интернационал (социалдемократия) обратился к Коммунистическому интернационалу, или Третьему, с призывом образования единого антифашистского фронта, но ответа не последовало. Социалистический рабочий интернационал в августе того же года опять пригласил Коминтерн к сотрудничеству, но безрезультатно. Коминтерн, или, другими словами, Сталин и московские иерархи не отвечали просто потому, что ещё не считали Гитлера своим врагом, так же, как и Муссолини. Советское государство поддерживало хорошие отношения с двумя диктаторами. В действительности же советскому диктатору было важно спасти международные договоры, подписанные Германией и Россией ещё в 1922 году, в том числе знаменитый Рапалльский договор457. Пока такое представлялось возможным, Сталина не волновало, что Гитлер и его нацистский тоталитаризм искореняли в стране социализм и сам коммунизм. Вплоть до 26 января 1934 года Сталин питал такую надежду, но в тот день, когда Германия и Польша подписали договор, рассмотренный военными экспертами как прямая атака на Россию, он переменил свою тактику, адаптируя её к волнениям правительственных кругов Франции, вызванным этим соглашением. Французы усмотрели в договоре угрозу, поскольку он нарушал равновесие альянсов, установленных европейскими государствами после Первой мировой войны. Быть может, сам того не желая, Гитлер опять восстанавливал положение против Германии, подобно сложившемуся в Европе до 1914 года, то есть трёхсторонние и перекрёстные союзы между Россией, Францией и Англией458.

С января 1934 года начались дипломатические зондирования почвы между Советским Союзом и Францией. Французы поддержали кандидатуру Советского Союза для вступления в Лигу Наций. Сталин в качестве ответной меры отдал приказ французской компартии адаптироваться к альянсу с социалистами и французской буржуазией. Пакт Блюм-Торез-Даладье, подписанный 14 июля 1934 года, подтверждал это. Перед нами — первый акт комедии Народного фронта. Перейдём ко второму. Он прошёл 2 мая 1935 года — в день подписания Пактa о взаимопомощи между Францией и Советским Союзом, то есть между Сталиным и Лавалем. В окончательном коммюнике Пакта Сталин заявил, что «понимал и полностью одобрял политику национальной обороны Франции с целью поддержания её вооружённых сил на уровне безопасности». Вплоть до 2 мая 1935 года Коммунистическая партия Франции всегда отказывалась голосовать за военные кредиты. Кроме того, полтора месяца до указанного дня — 2 мая — Торез, выступая на заседании Национальной Ассамблеи, заявил: «Мы никогда не позволим втянуть рабочий класс в войну, называемую защитой демократии против фашизма». Заявление Сталина обозначило резкую перемену, так как в тот самый день, 2 мая 1935 года, на стенах и огражденияx французских зданий появились плакаты с лозунгом: «Сталин прав». А центральный орган французской компартии взял на себя задачу объяснить французским коммунистам, «что войны бывают разные». Приступим теперь к третьему акту:

25 июля — 17 августа 1935 года проводится VII съезд Коминтерна. Действующие лица: Димитров и Тольятти выступают перед публикой Коминтерна. Тактика Народного фронта; её сущность — альянс со средним классом и представляющими его партиями с целью образования единого фронта вместе с рабочим классом, «чтобы преградить путь наступлению фашизма». Эту необходимость объяснил теоретик тактики Димитров: «Потому что на сегодняшний день в ряде капиталистических стран массы рабочих должны сделать чёткий выбор не между диктатурой пролетариата и буржуазной демократией, а между буржуазной демократией и фашизмом». Тольятти, в свою очередь, образумил некоторые строптивые делегации, которые отрицали наличие революционного характера в тактике Народного фронта: «Некоторые товарищи, наверное, могут подумать, что подписание договора с Францией равнозначно отказу в Европе от революционной перспективы; они сравнивают Договор о взаимопомощи с вынужденным отступлением под вражеским огнём. Но они ошибаются, потому что эта мера — далеко не отступление, а продвижение вперёд, а те, кто не понимает глубокой внутренней связи моих тезисов, ничего не понимают в истинной диалектике, приводящей в движение все события, и тем более — в революционной диалектике».

Если мы внимательно рассмотрим сюжет и взгляды, лежащие в основе тактики Народного фронта, хотя Димитров и старался представить его как нечто подходящее для всех стран, мы увидим, что он несовместим с испанской реальностью по той простой причине, что его тактика создавалась для применения во Франции, стремясь к альянсу средних классов и их партий, то есть с радикалами Даладье. Тем не менее, будучи жёсткой схемой, в которую должны были вписаться коммунистические партии «стран буржуазной демократии», Москва и Коминтерн не допускали дискуссий на тему, даже если бы для этого нужно было бы выдумать средние классы и соответствующие партии, как в случае с Испанией. И именно так, хотя всё это более походит на выдумку, поступил челночный представитель Коминтернa Жак Дюкло в своих отношениях с Ларго Кабальеро. Посмотрим манеру рассуждений этого агента, руководимого москвичами:

«Ларго Кабальеро, главный руководитель Социалистической партии и ВСТ, оказался ключевым элементом для организации Народного фронта в Испании. Нужно было попытаться убедить его в необходимости для испанского рабочего движения принять во внимание произошедшее во Франции. Для этой цели Коминтерн поручил мне посетить Ларго Кабальеро в Мадриде в качестве представителя этой международной организации и руководителя компартии Франции, очень тесно связанного с образованием Народного фронта в моей стране».

Человеком, организовавшим контакт Жака Дюкло с Ларго Кабальеро, был Хулио Альварес дель Вайо, под чьим началом удалось слить воедино молодёжные организации коммунистов и социалистов. В результате образовалась «Единая социалистическая молодёжь» (...); её секретарём остался Сантьяго Карильо, который ещё ранее вступил в ряды КПИ во время недавней поездки в СССР. Альварес дель Вайо оказался прекрасным связующим звеном для упомянутых выше отношений.

«Наша дискуссия была долгой — она шла в течение трёх дней. Это была свободная беседа, без посредников и переводчиков (...). Так как мне необходимо было убедить Ларго Кабальеро в непременном союзе рабочего класса с другими силами, то я прибег к длинному вступлению, которое иногда прерывалось вопросами на тему образования Народного фронта во Франции. Я указал, что угроза фашизма гнездилась в осознании рабочими массами своего значения, и если они не объединятся, то будут разгромлены. Также я подчеркнул, что опасность фашизма в Испании не представлялась менее слабой, чем во Франции (...).

Что касается этого вопроса (отношения социалистов и коммунистов), я знал, что в целом Ларго Кабальеро будет согласен со мной, в особенности принимая во внимание его положительные отклики о КПИ. Но я также знал, что он не поддержит идею союза рабочего класса с другими социальными категориями».

Дюкло весьма элегантно развил идею необходимости союза со средним классом и интеллигенцией ввиду приближающихся выборов и т.д., и т.п. Он пишет:

«На этом месте Ларго Кабальеро выказал неуступчивость, как я и предвидел. Он говорил о непоследовательности промежуточных классов и объяснил мне, что рабочий класс являлся единственной революционной силой, приводя примеры из произведений Маркса и также Ленина, которым, как он сказал мне, восхищался».

Затем, длиной на всю страницу, Дюкло приводит свои объяснения, как он, признавая значимость всего сказанного руководителем соцпартии Испании и с огромным уважением к «учителям» Марксу и Ленину, однако не закрывая глаза на действительность, переходит к принятию идеи, что в силу исторических причин иногда имеют место явления влияния одного класса на другой и т.д., и т.п. Как он сам выражается, пытался «подсластить горечь» своей речи к лидеру социалистов.

За этим следует ещё половина страницы с «выборной арифметикой», что, по-видимому, очень заинтересовало Кабальеро, и, наконец, последовал удар:

«Я спросил у Ларго Кабальеро о возможных результатах выборов в Испании в рамках перспективы создания Народного фронта, и он выразил мнение, что Коммунистическая партия одержит победу, равно как и социалистическая. Я почувствовал себя близко к достижению моей цели, и, когда сказал ему, что после возвращения в Париж должен направиться в Москву и сообщить об его ответе руководителям Коммунистического Интернационала, то он ответил: скажите, что Народный фронт будет создан в Испании. Я чувствовал себя счастливым и также признательным к этому уважаемому партийному активисту, чей образ мыслей изменился под влиянием действительности, которую он вначале не понимал во всей её широте и сложности»459.

В то время как гильотина рабочего класса, которой станет Народный фронт, проходит смазку, вернёмся в тюрьму «Модело» в Валенсии, куда в августе перевели Дуррути из Барселоны.

# Глава XXVI. НКТ осуждает Дуррути

Летом 1935 года политические амбиции партии радикалов, присущие всем её членам, достигли кульминации: мерой всему стало дело «страперло». Речь шла об игре в рулетку, весьма научно обоснованной, которая всегда приносила выигрыш банкиру. Её изобретатель — голландец, некто по имени Даниэль Штраус — подкупил целый ряд официальных деятелей и получил от правительства лицензию для установки «страперло» в казино Сан-Себастьяна (Gran Casino) на некоторый период времени. Однако в правительство поступили жалобы, и оно было вынуждено изъять лицензию на указанную азартную игру. Голландец, заплативший крупные суммы для получения разрешения, запросил соответствующую компенсацию, но ему отказали. Тогда Штраус, почувствовав себя оскорблённым, рассказал о применяемом к нему шантаже и назвал имена замешанных в афере лиц. Одним из её главных участников, наряду с другими политическими деятелями партии радикалов, оказался Аурелио Леррус, сын главы правительства. Поскольку скандал вышел на суд публики, правительство было вынуждено принять меры. Президент Республики нашёл выход из положения: снял Лерруса с поста главы правительства. После целого ряда примерок политических деятелей Алькалá Самора доверил формирование нового кабинета финансисту Хоакину Чапаприете, и 29 сентября новое правительство вступило в силу в таком составе: три радикала, три члена ИНКП и один — из партии аграриев.

Спустя несколько дней, 20 октября, на эспланаде Комильяс за пределами Мадрида перед прибывшей изо всех точек Испании публикой (около 400 тыс. человек) Мануэль Асанья проанализировал двухгодичное правление правительства правых и призвал левые силы объединиться в едином блоке перед лицом предстоящих выборов: «Необходимо разработать, — сказал Асанья, — политическую программу, которую смогли бы поддержать все левые партии и которая бы включала в себя все неотложные проблемы страны. Тем не менее на сегодняшний момент наиболее важным является союз левых перед выборами». В выступлении Асанья не отрицал своей умеренной политической позиции — она не отражала настроения буржуазии ни политического, ни либерального характера, которая желала продолжать в управлении своей привилегированной позиции: «Испанскому обществу нужно привить вакцину социального реформизма, чтобы избавить нас в будущем от чёрной оспы — другими словами, революции». Из всего сказанного можно заметить совпадение идей Мануэля Асаньи и Жака Дюкло. Коминтерн мог считать, что в лице Асаньи нашёл человека, способного претворить в жизнь идею Народного фронта в Испании. Избирательная кампания стартовала, и вместе с ней началась лихорадка объединения политических сил с целью получения оптимального представительства в новом парламенте.

Фракция левых Социалистической партии через недавно основанный печатный орган Claridad рассказывала о своём прогрессе сближения с Коммунистической партией. Альварес дель Вайо, ввиду тесных связей с Ларго Кабальеро, сыграет значительную роль в этой тенденции. С другой стороны, агент Москвы в Испании и генеральный секретарь аргентинской КП Витторио Кодовила, называвший себя Медина, не упускал возможности поговорить с Ларго Кабальеро на тему благоприятного для рабочего класса эффекта «объединения социалистов и коммунистов с целью создания испанской марксистской партии». Ларго Кабальеро не очень привлекала эта идея — напротив, согласно его письменному свидетельству, присутствие Медины раздражало его. Но эти беспокойства не помешали старту процесса «энтризма» Компартии в рядах партии социалистов; первыми успехами были слияние молодёжных организаций коммунистов и социалистов и вход в ВСТ группы коммунистов, которые вдохновляли весьма малочисленный «Единый всеобщий профсоюз трудящихся» (Central General de Trabajadores Unitarios — CGTU), основанный компартией в Севилье для соперничества с НКТ в Андалузии (декабрь 1935 года).

Ещё одной важной политической перегруппировкой явилась произошедшая в ноябре того же года между коммунистическими группами- диссидентами Компартии: «Блокoм рабочих и крестьян» (Bloc Obrer i Camperol) под началом Хоакина Маурина и «Левыми коммунистами» (Izquierda Comunista), руководимыми Андреу Нином. Подготовительный съезд привёл к объединению этиx двух незначительных политических группировок под новым названием: «Рабочая партия марксистского единства» (Partido Obrero de Unificación Marxista- POUM).

Идея, высказанная Мануэлем Асаньей на тему избирательной коалиции левых сил, набирала обороты. Факт принятия этой тенденции в ноябре Индалесио Прието, жившим в изгнании во Франции после октябрьских событий 1934 года, в конечном счёте придал ей окончательный характер. С того момента начались переговоры между партией социалистов и Мануэлем Асаньей для образования избирательного фронта — по словам последнего, «коалиции левых» для социалистов и «прелюдии Народного фронта» — для коммунистов.

Левые студенты в рамках Испанской университетской федерации (Federación Universitaria Española — FUE) в своей среде также проводили энергичную кампанию для пропаганды коалиции левых партий, что привело к сильным столкновениям в университетах со студенческими группами, членами Испанской фаланги, ИНКП и партии «Испанского обновления» (Renovación Española), возглавляемой Кальво Сотело; все они объединялись в Университетский профсоюз Испании.

В те годы в Испании зарождались тревожные ростки разделения на два антагонистских блока, между которыми плыл по течению правительственный корабль, на борту которого находились обесславленные перед общественным мнением персонажи.

В Европе 4 октября 1935 года Муссолини забил в колоколa войны, послав свои подразделения против Негуса — эфиопского императора в африканском восточном регионе. Эта война получила поддержку среди фалангистов и, конечно же, неприятие в рядах левых группировок, что послужило поводом для новых столкновений.

Англия, обеспокоенная продвижением Муссолини в Средиземноморском регионе, в целях торможения растущего влияния итальянского диктатора в Испании (его целью являлись Балеарские острова), способствовала подписанию соглашения между Португалией и Испанией, в котором Лондону отводилась роль политического и экономического ориентатора.

Гитлера также привлекали прожекты влияния на испанской земле, в частности — железная руда Бильбао и поташ испанской Сахары. Пользуясь возможностью, предоставленной генералом Санхурхо, в его просьбе нацистского сотрудничества для фашистского восстания в Испании, Гитлер проявлял серьёзный интерес к богатствам Иберийского полуострова и для достижения своих целей предложил «безвозмездную» техническую помощь испанскому правительству: авиационных экспертов и инструкторов.

Вмешательство иностранных держав (Англии, Италии и Германии) во внутренние дела Испании в те последние месяцы 1935 года уже было очевидным; каждое из этих государств искало себе союзников среди испанских граждан. Фашистские страны нашли сторонников в тех, кто открыто проводил конспиративную деятельность против Республики. Англия имела симпатии как среди левых, так и среди правых, что выявляло отсутствие скрупулёзности в политической и дипломатической логике.

Пока избирательный фронт занимался поисками политической программы, способной мобилизовать рабочие массы, а международная политика передвигала свои пешки в Испании, взглянем, как перестраивались ряды анархо-синдикалистов и сомнения Дуррути в тюрьме Валенсии.

Если НКТ и увеличивала своё влияние и престиж среди рабочего класса, то ввиду долгого времени работы в подполье структура профсоюзной организации ослабевала. Создавшееся положение давало лишь малую отдушину для общественной жизни. К этим хрупким организационным структурам нужно было добавить также расхождения во мнениях о действиях в будущем: тема позиции НКТ перед лицом предстоящих выборов могла стать причиной для роста разногласий и диссидентства. Конфедеральная организация нуждалась в периоде существования в рамках закона, в котором бы соблюдались права на ассоциацию, а также в проведении Национального съезда, с тем чтобы иметь возможность определить тактические позиции на основе согласия всех членов. Однако в настоящий момент такая мера не представлялась возможной, и действительность сводилась к тому, чтобы отложить важные вопросы на будущее или же решать их ненадёжным образом.

Что касается ФАИ, то её политическая позиция перед лицом происходящего формировалась более легко, чем позиция НКТ. В подполье с момента её основания и обладая легковесными структурами, её группы могли собраться без особой сложности и широко обсуждать насущные проблемы. Именно в силу такой гибкости эта анархистская организация раньше, чем НКТ, смогла определить своё место в условиях нового политического момента.

«Борьба против фашизма, — писала газета Tierra y Libertad, — не может размещаться на этой почве (избирательной), так как представляет собой бессилие и преждевременный отказ от любой другой акции более крупного масштаба. Нельзя заискивать перед пролетариатом, обещая выборы в будущем при наличии единых политических фронтов, рабочих парламентов, которые возьмут власть в свои руки, в обмен на то, что трудящиеся придут к единому мнению, чтобы в определённый день проголосовать за формулу левых социалистов. Нельзя подталкивать рабочих по удобному и мягкому пути наименьших усилий, который приведёт к разочарованию и хаосу. Необходимо привести в движение мятежные жилы, нужно сказать чётко, ясно и убедительно: фашизм может быть побеждён только в результате революции...»460.

В тюрьмах со стороны социалистов и коммунистов дебаты принимали масштабы политической избирательной пропаганды. Они говорили, что фашизм в Испании нужно остановить путём единого выборного фронта, который бы обеспечил левым силам приход к власти. Но существовала огромная масса рабочих, которая выходила из-под политического контроля бюрократических партийных аппаратов; она выносила из октябрьских революционных событий другие уроки: в отношении рабочего альянса тот занимал место не на уровне выборов, а на революционной почве. В манере рассуждения этой массы рабочего люда существовала важная деталь, и она заключалась в том, что фашизм для неё приравнивался к буржуазии. Огромное количество людей считали фашизмом духовенство, милитаризм, крупную торговлю, крупных и мелких финансистов, бюрократический аппарат государства, буржуазию, сельских собственников и землевладельцев, не забывая включить в эту группу и испанскую аристократию. Такого рода антифашизм наиболее сильно противопоставлял себя идее Народного фронта и избирательной коалиции республиканцев и социалистов. Короче говоря, это была пролетарская концепция классов, которая не меняла практической сущности борьбы против буржуазии. Слабым звеном этой хорошо прочувствованной позиции являлось то, что она почти не развивалась в дискуссиях, проходивших в тюремных дворах и камерах. Такие последствия были ясно узнаваемы в тех людях, которые не придавали антифашистскому сопротивлению значения классовой борьбы и понимали его в том смысле, как об этом говорилось на свободе: акция сотрудничества классов, включая в этот антифашистский фронт всех тех, кто имел либеральные или «прогрессивные» идеи. Это заблуждение было опасным для самого будущего пролетарской революции. ФАИ делала упор, как это было видно из процитированного отрывка, и направляла всю свою пропагандистскую деятельность на разъяснение туманного выражения антифашизма.

В тюрьме «Модело» Валенсии, где Дуррути находился с августа, в основном преобладали заключённые НКТ и ФАИ из Каталонии, Арагона и Леванте. Такая однородность узников придавала дебатам более конкретный характер: они сводились к обсуждению внутренних проблем НКТ и ФАИ. Одной из таких проблем было течение «группы тридцати», пустившее сильные корни в регионе Валенсии, а также в умах ряда тюремных заключённых, Два года, прошедшие с момента отделения так называемых «трейнтистов» от НКТ, послужили для некоторых из них необходимым временем для размышления. Кроме того, вся организация смогла яснее увидеть различные тенденции, которые создались около «группы тридцати». Группа из Сабаделя вскоре определилась двумя политическими линиями: одна вела к ВСТ, а другая — к левым республиканцам Каталонии. В любом случае эта группа навсегда отделилась от НКТ. Сторонники Пестаньи последовали за ним, когда он в 1933 году основал Синдикалистскую партию. Со своей политической платформы та попыталась провести в отношении НКТ тот же самый контроль и влияние, который осуществляла партия социалистов к ВСТ. И, наконец, значительная часть активистов организовала Оппозиционные профсоюзы с той же самой идеологией, что и НКТ, однако придерживаясь мнения, что ФАИ осуществляла диктатуру в рядах НКТ. Противореча своей собственной концепции, они создали Либертарную профсоюзную федерацию (Federación Sindicalista Libertaria), которая практиковала политику диктатуры в оппозиционных профсоюзах. Спустя два года после отделения от НКТ дискуссии снизили степень накала и возникла идея вернуться в ряды НКТ, вдохновляемая Хуаном Пейрó и Хуаном Лопесом; но не было единого мнения о том, как это сделать. Все эти темы и проблемы горячо обсуждались в камерах и на тюремных площадках для прогулки заключённых. Дуррути, обеспокоенный проблемами иного характера, проводил время в заключении немного вдали от указанных дебатов и, судя по одному из писем, написанному в те дни, полностью посвятил себя борьбе против Комитетов НКТ. Перед нами предстал не «дисциплинированный» Дуррути, как его описывает Мануэль Буэнакаса, а последовательный активист, не скрывающий своих мыслей «в силу органической ответственности»; ведь именно благодаря такой формуле многие товарищи не высказывали своиx критических суждений.

Письмо, о котором идёт речь, помечено 11 сентября 1935 года и адресовано Хосе Мире как ответ на одно из его писем. Оно начинается такими словами: «Я получил твоё письмо и отвечу на него обязательно, и ещё потому, что ты в нём говоришь о вещах, которые интересуют меня. О том, что происходит здесь, у меня нет никаких новостей, кроме тех, что вчера два товарища вышли на свободу. Мы надеемся, что за ними последуют и другие, и вскоре все мы будем вне этих стен, на воле — там мы очень нужны...

Прежде всего (и сразу хочу тебе об этом сказать) меня не интересует мнение обо мне некоторых товарищей, которые находятся вместе с тобой в заключении (Барселона). Я последователен по отношению к самому себе и продолжаю следовать линии, намеченной мной много лет назад.

Если тебе было интересно следить за фактами из газетных публикаций или бесед с товарищами в отношении моей деятельности как анархиста или революционера, ты, наверное, почувствовал, что моё мировоззрение не совпадает с идеями обычного грабителя или “пистолеро”. Я пришёл к идеям и продолжаю разделять их, потому что считал и продолжаю считать, что идеал анархизма превыше всех мелочей и жалких распрей.

Я всегда думал и продолжаю думать, что борьба профсоюзов Конфедерации в защиту заработка на одну песету больше и рабочего дня на один час меньше была баталиями, необходимыми для организации, но никогда — пунктом назначения, с точки зрения Конфедерации и анархизма. Конфедерация придерживается весьма определённых принципов: преобразование капиталистического строя для установления либертарного коммунизма. Но для революции такого типа, друг Мира, нужно разделять анархистские идеи и иметь революционное образование, а не менталитет смутьяна. И тем более не думать, что НКТ, во имя разрешения одного или двух конфликтов, должна отдать в залог всю свою жизненную энергию, с тем чтобы заинтересованные смогли иметь к воскресному обеду ещё одну порцию трески.

НКТ — самая сильная организация Испании — должна занять соответствующее ей в коллективном порядке место. Её баталии должны соответствовать её величию. Было бы смешно наблюдать за диким львом, сидящим долгие часы у мышиной норки, ожидая крошечного хозяина — свою добычу. То же самое происходит сейчас с НКТ. Есть люди, думающие, что деятельность организации в Барселоне — мужественная и революционная позиция. Я же, друг Мира, думаю обратное. Даже самый малодушный человек способен совершить акцию саботажа. Но для революционных действий нужны смелые люди — как в составе Комитетов, так и среди активистов, которым нужно будет сражаться на улицах. После позиции, занятой товарищами и самой организацией в октябрьском движении, невозможно говорить о конфедеральном достоинстве в силу простого поджога одного или двадцати трамваев. Разве не досадно прийти к выводу в эти трудные моменты, переживаемые всеми нами, что организация в Барселоне не может быть малейшей революционной гарантией? Возможно ли то, что сейчас, когда шанс свершения революции может предстать перед нами в любой момент, организация не может занять своё достойное место? Разве не стыдно оставить коллективные интересы во имя двух банальных конфликтов, которые принесут пользу лишь немногим? Я — один из этих избранных, и мне стыдно, что за мою недельную квоту НКТ сдаёт в залог свою революционную траекторию. Есть в организации люди, которые видят в ней структуру, просто защищающую их экономические интересы; а другие — организацию, поддерживающую анархистов в общественных преобразованиях. Поэтому, друг Мира, очень трудно достичь взаимопонимания между просто синдикалистами и анархистами.

Теперь перейдём к документу. Я придал ему значение всего лишь в качестве рекомендации Национальному комитету о нынешнем положении. Не понимаю, каким образом завязалась вся та сумятица, о которой ты мне пишешь. Это был индивидуальный поступок — я воспользовался правом любого члена организации излагать свои мысли, хотя бы даже перед Национальным комитетом. Сюда приходили делегаты НК, и после выяснения некоторых концепций, которые, по их мнению, должны были разъясниться, мы пришли к согласию. Более того, после обмена мнениями с делегатом от НК тот принял мою точку зрения в отношении самой сути документа... Тот сам по себе выражает не что иное, как моё мнение, которое я высказывал каждый день во дворе пятой галеры в Барселоне. И тогда все, кто слушал, не возразили. Стоило мне только перевестись в Валенсию, как несогласные высказали своё мнение.

Региональный комитет Каталонии также нанёс нам визит. И после широкого диспута они не возражали ни по одному аспекту. Только жаловались на некоторые выражения, которые задевали Региональный комитет. У нас не было никаких проблем, чтобы изъять эти слова из документа, потому что они никак не затрагивали его сути.

После изложения объяснений всех сторон (Национальный комитет, Региональный комитет и подписавшие документ) все мы договорились о необходимой публикации в Soli разъяснительной заметки для информации всех товарищей. Мы отредактировали заметку и послали её в Региональный комитет для передачи в газету. В заметке не изменялась суть самого документа, так как именно об этом все мы договорились вместе с делегатами организации. Почему же не была опубликована наша заметка? А Региональный комитет Каталонии и Национальный комитет, взявшие на себя ответственность опубликовать другое разъяснительное письмо с целью успокоить настроения раздора, и чтобы наш документ не принимался в штыки, — почему же они ничего не опубликовали? Всё это означает, что находящиеся на свободе заинтересованы в том, чтобы все усилия сошли на нет. А это много значит. Именно они, и никто, кроме них, имеющих в своих руках все необходимые средства, не несёт ответственность за разъяснение этого вопроса. Почему же они не делают этого? Такая позиция Комитета кажется подозрительной. Каков их интерес в том, чтобы этот вопрос не разъяснился?

У меня письма товарищей из тюрьмы Бургоса, где документ был зачитан на собрании, и, согласно поступившей информации, никто не выразил протеста, что не означает всеобщего согласия; однако перед тем, как ознакомиться с его содержанием, говорили о нём невероятные вещи, но теперь, когда прочли сами, рассуждают разумнее.

О результатах тактики, применённой в Барселоне, можно говорить много, но в письме нужно выражаться с осторожностью. Единственное, что я могу тебе сказать, — это то, что после проведения такого количества акций саботажа им пришлось занять позицию, чтобы договориться с администрацией Рамо дель Агуа и Компанией городского транспорта — немного выходящую за рамки конфедеральных принципов. Я не критикую их, принимая во внимание чрезвычайные обстоятельства нынешних моментов. Но я думаю о том большом вреде, который наносит нам сейчас и причинил в прошлом систематический саботаж. Организация не может допускать, чтобы такие действия вошли в правило. Как тактика, это тоже является спорным вопросом. С коллективной точки зрения, думаю, что это нанесло нам страшный вред, и мы потеряли намного больше, чем смогли бы выиграть. Каждый раз, когда мы начинаем какую-либо баталию, необходимо учитывать, что может пойти на пользу и что — во вред. Я никогда не придерживался мнения о неиспользовании забастовок, но одно дело — продолжать применять их, а другое — заставлять всю нашу деятельность вращаться вокруг какого-либо конфликта. Это означает ограничить поле деятельности НКТ. Свести эту деятельность к экономической борьбе — значит сузить её конечные цели.

К счастью для нас, политическое положение начинает проясняться, и наши товарищи должны задать себе вопрос: в каких условиях окажется организация, чтобы встретить ситуацию со всей нашей силой? В тюремных дворах и камерах уже не говорят об НКТ, и теперь все ожидания сосредоточены на тех, с кем мы находимся в постоянном противостоянии. Пока НКТ не является никакой гарантией. В настроениях всех заключённых нет ничего, кроме: “пусть начнёт свою работу парламент, закончится чрезвычайное положение и пройдут выборы”. Ни одного слова об НКТ. Всё это — результат позиции, на которую встала организация: покончить с доверием в наши собственные силы.

НКТ, имевшая со своей стороны наибольшее количество узников, не сможет сыграть никакой важной роли ни до, ни после проведения выборов. Члены НКТ должны выйти на свободу благодаря политикам... И для меня, анархиста, это имеет большой смысл. Мне хотелось бы выйти из тюрьмы благодаря усилиям моих товарищей, a не филантропическим действиям тех, с кем я должен бороться до победного конца сразу же после обретения свободы...»461.

Ни одно из письменных свидетельств Дуррути не отражает лучше, чем это, его критическое настроение и одновременно — подтверждение его идей анархиста-революционера. Иностранцы определяют типичную характеристику испанцев, когда те переживают состояние унижения, никак иначе, как ссылаясь на их гордость. Через всё содержание письма Дуррути красной нитью проходит это чувство гордости; он хотел бы передать его другим товарищам, чтобы не обесценить величие НКТ в отношении революционной роли, которую организация должна была играть в Испании. В этом критическом документе он поднимает разные вопросы, хотя всё вращается вокруг одного аспекта. Но то, что выделяется в упомянутом письме, — это сама цель НКТ в качестве рабочей силы, сотрудничающей с анархизмом для установления либертарного коммунизма. Необходимо было поддерживать борьбу за экономические требования — это так, но не до крайности потери из вида основных задач и посвящения всей деятельности второстепенным целям. Когда группа «Мы» критиковала проблему «экспроприаторов», то произошло это по тем же самым причинам, когда Дуррути подвергал критике износ сил в каждодневных акциях саботажа, которые не только не приносили желаемого результата, но и, кроме того, отвлекали внимание от проблем, возникших в ожидании скорой политической перемены, уже стучавшей в двери. Обстоятельства носили слишком крупномасштабный характер для тех людей, которые пришли к руководству Комитетов в условиях подполья. Они ошибочно распоряжались смелостью в отношении деятельности. Вновь условия подполья выказывали свои слабые стороны, удерживая рабочие массы от участия в профсоюзной жизни, из которой всегда исходили импульс и творчество.

В ноябре 1935 года Дуррути вышел из тюремного заключения в Валенсии. Как он и предполагал, ему пришлось на одном из собраний активистов защищать свою позицию. Более всего нападали на Дуррути члены Профсоюза работников транспорта, которые чувствовали себя задетыми его критическими замечаниями. Среди обвинителей («смутьянов», как их называл Дуррути) были те, кто хотел подчеркнуть: жизнь тюремного заключённого свела на нет в Дуррути человека действия. Такое мнение не выражалось прямо, однако проскальзывало в виде намёков. Хосе Пейратс, присутствовавший на собрании и по просьбе Дуррути составивший его протокол, придал смысл этой встрече: «Дуррути представлялся всеми типичным смельчаком, и такая слава следовала за ним до самой смерти. Публика располагает многими формами предъявлять требования и платить за них. Любое отклонение от этой трагичной траектории было бы подвергнуто критике самым суровым образом (как и произошло) в процессе осуждения Дуррути со стороны барселонских транспортистов, поcле выхода из валенсийcкой тюрьмы. Любой другой активист избежал бы осуждения по причине какой-либо человеческой слабости на уровне среднего члена организации. Но не Дуррути. И для того, чтобы защитить себя, он должен был восстановить свой залог славы мужественного человека и стучать во время выступления кулаком по столу. Такое поведение доказывало больше, чем аргументы и доводы. И он был оправдан»462. Спустя несколько дней после собрания Дуррути вместе с Аскасо должен был выступить на митинге солидарности с Херонимо Месой — молодым анархистом, приговорённым к смертной казни в Севилье за то, что он с пистолетом в руках освободил группу заключённых от высылки в Пуэрто Санта-Мария.

Первым взял слово Аскасо: прежде, чем прейти к главной теме митинга, он изложил гуманистические и философские идеи о праве на жизнь. Неожиданно оратор повёл речь об арестованном юноше и в резких и жёстких выражениях осудил злодеяние казни Херонимо Месы, намечавшееся в Севилье... Дежурный полицейский отреагировал, но было уже поздно. Всё, что должно было быть сказано, уже было сказано. Но можно было арестовать Аскасо. И полицейские, присутствовавшие в зале, приступили к задержанию. Образовалась потасовка, и в толпe людей под прикрытием Дуррути Аскасо удалось скрыться. Полиция начала расследование против Аскасо и Дуррути за оскорбление властей... В таких почти подпольных условиях друзья Дуррути попросили его выступить на митинге в Леоне. Прошло много времени с тех пор, как Дуррути не бывал у родных, и его мать всегда настаивала на небольшом отдыхе сына в Леоне. С мыслями о том, что он сможет принести пользу товарищам и одновременно повидать родственников, Дуррути согласился.

Подходящим местом для такого рода актов, как всегда, была арена для боя быков. Как и в последний раз, повторилось то же самое. Ступеньки, ведущие на арену, и сама она были переполнены до отказа не только жителями Леона, но и другими людьми, приехавшими на автобусах из Астурии и Галиции. Выступление Дуррути на этот раз носило не мятежный, а характер в духе предупреждения. Он объявил об организации предстоящих сражений, для чего нужно быть готовыми в любой момент выйти на улицы. Потому что на этот раз борьба будет суровой и окончательной463.

После завершения митинга офицер Гражданской гвардии пригласил Дуррути пройти с ним в полицейский участок для беседы с начальством. Там ему объявили о невозможности пребывания в Леоне и о том, что имелся приказ выслать его в Барселону. На этот раз арест был непродолжительным; 10 января 1936 года Дуррути вышел на свободу.

# Глава XXVII. 16 февраля 1936 года

14 ноября 1935 года Мануэль Асанья приступает к операциям в среде соцпартии с целью создания единого предвыборного фронта. В ответ на такую необходимость руководство СП разработало программу, которая могла бы послужить основой для коалиции левых сил. Имеет смысл остановиться на этом предварительном предложении, поскольку в момент определения окончательного, останется нетронутым только пункт об амнистии; в конечном варианте, в качестве общей программы останется очень скромная республиканская платформа в её общих чертах.

Итак, 

а) Амнистия для правонарушений политического и социального характера, совершённых после ноября 1933 года. Это означало, что все правонарушения социального характера в период 1931– 1933 годов не входили в рамки амнистии, что означало оставить в застенках значительное число анархистских активистов. 

б) Восстановление на рабочих местах лиц, уволенных за политические воззрения. Это касалось государственных служащих, потерявших места в процессе «чистки», проведённой правыми. 

в) Восстановление конституции. 

г) Решение сельского вопроса и проведение административных реформ, таких как уменьшение налогов и др. Последующие пункты гласили об увеличении заработка, реформе образования, восстановлении автономии и т.д. И полное молчание о всё более неотложной марокканской проблеме.

Эта программа была одобрена и подписана следующими политическими организациями и партиями: за партию «Республиканские левые» — Амос Сальвадор; за «Республиканский союз» — Бернардо де лос Риос; за партию социалистов — Хуан Симеон Видарте и Мануэль Кордеро; за «Всеобщий союз трудящихся» — Франсиско Ларго Кабальеро; за «Социалистическую молодёжь» — Хосе Касорла; за Компартию — Висенте Урибе; за партию синдикалистов — Анхель Пестанья и за Рабочую партию марксистского единства — Хуан Андраде.

Пока левые объединялись вокруг вышеизложенного пакта, в правительстве Хоакина Чапаприеты разразился новый кризис по причине ещё одного финансового скандала. Алькала Самора провёл консультации с правыми лидерами, и ему не удалось найти главу правительства, способного гарантировать минимальную политическую стабильность. Тем не менее, чтобы найти выход из создавшегося положения, Портела Вальядарес пообещал 13 декабря сформировать кабинет без членов ИНКП и радикалов, что, другими словами, означало роспуск Кортесов и подготовку к новым выборам. Лидер ИНКП Хиль-Роблес поспешил официально распустить Кортесы, объявляя начало избирательной кампании и призывая правых, входящих в состав правительства, подать в отставку. Так поступили Мелькиадес Альварес и Мартинес де Веласко. Этот был последний кризис для правых правительств — Алькалá Самора покончил с ним, формируя кабинет из общественных деятелей, которым было поручено распустить Кортесы и назначить выборы на 16 февраля 1936 года.

НКТ, которая не вошла в политическую комбинацию смутного и беспорядочного пакта левых сил, вставала перед серьёзной проблемой: нужно ли рекомендовать неучастие в выборах или, напротив, голосование за список левых, с тем чтобы освободить узников, большинство которых являлись членами НКТ?

9 января Региональный комитет НКТ Каталонии опубликовал циркулярное письмо в адрес профсоюзов, в котором на 25-е число этого месяца созывал Региональную конференцию в Барселоне, в кинотеатре «Меридиана». Темы для обсуждения указанной конференции: «1. Какой должна быть позиция НКТ в отношении альянса с организациями, которые, не будучи близкими по духу, имеют симпатии к рабочему движению? 2. Какую конкретную и определённую позицию должна занять НКТ перед лицом предстоящих выборов?»464.

Эти два пункта отражали состояние неопределённости среди входивших в состав Комитетов активистов, с которыми Дуррути полемизировал и которых назвал «подозрительными», имея в виду неясность в отношении их целей как руководителей НКТ. В представлении повестки дня ясно видна нерешительность, если не сказать давление. Она устанавливает жёсткие рамки для дискуссии или сводит её на нет. На ряд членов НКТ повлияла перемена, произошедшая в личности Ларго Кабальеро, который на своих митингах уже обращался с призывами к НКТ для образования «братства пролетарской революции» совместно с ВСТ. Всё возможно... Наверное, им представлялся случай не участвовать в кампании бойкота выборов — и, таким образом, чаша весов наклонилась бы в сторону республиканской коалиции, от которой по крайней мере ожидали выполнения пункта относительно амнистии. Через день после указанного циркулярного письма Дуррути вышел на свободу. За несколько дней его короткого заключения атмосфера на улицах города изменилась. Каким-то чудодейственным образом прекратились взрывы динамитных петард и бомб, также не происходили покушения и столкновения с силами правопорядка. Всё это заставляло думать, что большинство таких провокаций было делом рук активистов Фаланги. Казалось, в атмосфере виталo предчувствие трагедии, которое выражалось во взглядах людей. Разговоры в кафе носили отпечаток явной нерешительности — иными словами, в суждениях о политических событиях и развязке чувствовалась неуверенность. Ту же самую неопределённость почувствовал и Дуррути, беседуя с товарищами, которые действительно сомневались в целесообразности бойкота выборов, как это было в ноябре 1933 года. На одном из таких собраний Дуррути произнёс суровые слова:

«Нас, анархистов, на самом деле в Испании очень мало. Наши идеи и пропаганда сильно влияют на рабочих, но это происходит при наличии соответствующих ситуаций. Что касается ноябрьских выборов 1933 года — провели бы мы или нет кампанию бойкота выборов, — результат был бы тем же, по той простой причине, что республиканские политики и социалисты полностью потеряли доверие. И поскольку левые не выдвинули новых кандидатов, рабочие не проголосовали бы за правых, но также они не проголосовали бы за левых. В тех условиях для нас было важно, чтобы бойкот стал сознательным и активным, — другими словами, принял форму пролетарского осознания. И нам удалось достичь цели. Мы смогли достичь её, потому что нам помогла сама политика республиканцевсоциалистов. На сегодняшний день обстановка изменилась. Мы пережили два года жесточайшей репрессии. Подавляющее большинство рабочего класса по горло сыто репрессиями. Кроме того, 30 000 узников всё ещё в тюрьмах. Это хороший предлог, чтобы дать им свободу через наше голосование. И именно это даст поддержку на митингах, которые организуют по всей Испании левые политики. К несчастью, рабочий класс крайне великодушен. Вы помните, как рабочий класс Барселоны проголосовал за депутатское место для Франсиско Ларго Кабальеро, чтобы высвободить его из тюрьмы после печальной забастовки августа 1917-го? Тогда рабочие забыли, как вели себя социалисты во время той забастовки, и только думали о том, каким образом освободить его из тюрьмы. На сегодняшний день подавляющее большинство рабочих забыли репрессии периода 1931–1933 годов, а только помнят о варварствах, учинённых правыми в Астурии. С нашей пропагандой бойкота или без неё сегодня рабочие проголосуют за левых, но наше поведение должно быть таким же, как и в октябре 1933 года. Иными словами, мы не можем обманывать рабочий класс. Наша задача — заставить рабочих осознать действительность, которая у нас перед носом: если победу одержат правые, то они установят диктатуру с позиций власти, а если потерпят поражение — выйдут на улицы. Как бы то ни было, столкновение между рабочим классом и буржуазией неизбежно. И именно это прямо и сурово надо сказать рабочему классу, чтобы предупредить его. Он должен вооружиться, подготовиться и защитить себя, когда придёт время. Нашим лозунгом должно быть “фашизм или социальная революция, буржуазная диктатура или либертарный коммунизм”. Буржуазная демократия в Испании умерла, и её погубили республиканцы»465.

Все то время, те несколько месяцев, которые ему осталось жить, Дуррути до конца будет верен этой позиции, высказанной на собрании профсоюзных активистов… 

25 января 1936 года состоялась Конференция профсоюзов. Большинство делегаций (142 делегата представляли 92 профсоюзные делегации, 8 местных федераций, 7 региональных, Национальный комитет и Региональный комитет защиты заключённых) не располагают мандатом своих организаций, их подавляющее большинство всё ещё под запретом. Поспешность созыва конференции, с другой стороны, ограничивает нормативное время для принятия решений. Большинство соглашений принимается на собраниях активистов. Такая ситуация так или иначе должна была вызвать суровую критику в адрес организаторов Конференции. Также были и такие делегации, которые приписывали Региональному комитету особый интерес в оказании давления на делегации с целью принятия компромиссных соглашений, учитывая предвыборную обстановку. Из всех выступлений особенно выделилось предложение делегации Оспиталет-дель-Льобрегат, которая предложила вотум недоверия относительно предположительных намерений оказания давления со стороны Регионального комитета. В качестве решения поставленного вопроса была предложена одна из резолюций Национального пленума региональных организаций (26 мая 1935 года). Она заключалась в следующем: 

«Любой вид пропагандистской деятельности, как в предвыборный, так и в обычные периоды, будет совершаться в форме теоретического изложения наших принципов и органических целей, избегая наносящей вред демагогии и в равной мере атакуя политику и партии. Когда представится возможность, будет проведена пропаганда неучастия в выборах, в соответствии с договорами Организации и без подчинения нашей позиции результатам выборов. Действия будут контролироваться соответствующими Комитетами».

Тем не менее большинство делегаций, среди которых преобладало мнение, что политика НКТ бойкота выборов являлась тактическим приёмом, а не вопросом принципа, добилось общего обсуждения проблемы. В дискуссиях обнаружились идеологические сомнения, причём многие ораторы посвятили время рассуждениям на тему имманентного значения концепций «аполитический» и «антиполитический». Наконец назначили презентацию для зачтения резолюции. Она являлась ратификацией принципов и целей НКТ и гласила следующее: «Доказать трудящимся неэффективность голосования, прибегая к примеру исторических фактов, таких как события в Германии и Австрии».

В пункте о рабочем союзе пришли к согласию, что необходимым условием является: «ВСТ должен признать, что только путём революционного действия возможно освобождение трудящихся. При этом подразумевается, что, принимая этот пункт, ВСТ должен прекратить любое политическое и парламентское сотрудничество с буржуазным режимом (...). Для успеха социальной революции необходимо полностью разрушить общественный строй данного момента, который управляет экономической и политической жизнью Испании. Новый строй общества, установленный в результате победы революции, будет управляться волеизъявлением трудящихся на общем собрании, при полной и абсолютной свободе выражения своих идей (...). Для защиты нового общественного порядка необходимо объединить все усилия, не принимая в расчёт частные интересы отдельно взятой тенденции». К этим четырём пунктам прибавлялась заметка НКТ в адрес Национального комитета с просьбой созвать в апреле Национальную конференцию профсоюзов, которая должна будет проанализировать практическую возможность и форму альянса с ВСТ. В заключение обращались к автономным организациям, для того чтобы, согласно своим интересам, они вошли в состав НКТ или ВСТ»466.

Текст договора об альянсе, за исключением мелочей, в сущности представлял собой позицию НКТ. К несчастью, позиция социалистов осталась прежней. Призывы Ларго Кабальеро во время этой избирательной кампании преследовали цель привлечь голоса членов НКТ. Однако его идеи не только не изменились, но и, в силу его большевистской «кори», стали более чем опасными. На всеобщем собрании мадридской группировки, проведённом в первых числах июня того года, речь Ларго Кабальеро была опубликована в газете Claridad: «Факт непризнания роли Социалистической партии как единственного руководителя явился бы предательством самой сущности партии (...). Когда мы установим диктатуру пролетариата, нужно будет бороться против всех несогласных с ней, так же, как и в России партия большевиков не позволила никакой к себе оппозиции и устранила всё, что сопротивлялось её диктатуре»467.

16 февраля прошли выборы в обстановке никогда не виданного спокойствия, признанной даже консервативной газетой La Vanguardia: «Выборы прошли в климате превосходной дисциплины». Коалиция левых победила, но с небольшим отрывом.

Левые 4 838 449     
263 депутата   

Правые 3 996 931   
129 депутатов   

Центр 449 320   
52 депутата  

Общее число депутатов-социалистов равнялось 90, что по отношению к выборам 1931 года означало потерю 26 мест, которые, наверное, представляли из себя уступку партии коммунистов, которой назначили 13 депутатов. Республиканские левые (Асанья) и Республиканский союз (Мартинес Баррио) восстановили голоса либеральной буржуазии — в итоге обе партии располагали 117 депутатами. В Каталонии левые республиканцы набрали 38 депутатских мест.

В лагере правых ИНКП всё ещё оставалась самым важным сегментом, имея на своём счету 94 депутата. Испанская фаланга, представившая независимую кандидатуру своего основателя — Хосе Антонио Примо де Риверы, — не набрала ни одного депутатского места.

Что касается Центра, то там наибольший разгром потерпела партия радикалов (Леррус): из 80 депутатов на выборах 1933 года 16 февраля осталось лишь 8.

Согласно Конституции, перед тем, как передать власть победителям 16 февраля, Портела Вальядарес и его правительство должны были оставаться у власти ещё в течение месяца. Однако ситуация сложилась таким образом, что Мануэль Асанья вместе с командой министров был вынужден занять пост правления 19 февраля. Такое нарушение Конституции произошло во избежание государственного переворота по требованию президента Республики.

На рассвете 17 февраля Кальво Сотело и Хиль-Роблес нанесли визит Портелe Вальядаресy, чтобы вынудить его объявить военное положение. Тем временем генерал Франко, продолжавший оставаться начальником Генерального штаба армии, с таким же требованием обратился к генералу Молеро, военному министру, и также попытался убедить генерала Посаса, инспектора Гражданской гвардии, чтобы тот, при содействии его подчинённых, поддержал вмешательство армии. Молеро и Посас не подчинились, и, по словам Хоакина Аррараса, генерал Франко, взяв на себя все задачи, принялся за организацию восстания:

«Генерал Франко уже отредактировал соответствующие инструкции и приказы, которые он направил по назначению. Одновременно начал переговоры с генеральными военачальниками, которые он затем был вынужден прекратить, после того как один из ассистентов передал ему, что господин Портела срочно вызывал его к себе. Цель встречи — сообщить генералу крайнее недовольство президента Республики...»468.

Если государственный переворот в ночь с 18 на 19 февраля и потерпел поражение, то это случилось не в силу вмешательства Портелы Вальядареса и Алькалá Саморы, а из-за нерешительности военачальников, к которым обратился генерал Франко. Ввиду такого положения Алькалá Самора счёл своевременным не соблюдать необходимый для передачи власти срок и поручил Мануэлю Асанье сформировать правительственный кабинет 19 февраля.

Мануэль Асанья организовал правительственный кабинет из левых. Рабочий класс, в своих действиях ограничившийся публичными манифестациями и самостоятельным освобождением заключённых из тюрем, таким образом ещё раз доказал своё доверие республиканским правителям левой тенденции, ожидая, что они осознали глубокую необходимость направить страну по другим стезям развития, не повторяя реакционного прошлого. Надежда народа исходила из предвыборной кампании левого стиля, где коалиция представлялась истинным заслоном на пути фашизма. Однако последовало первое разочарование: несмотря на раскрытый заговор Хиль-Роблеса, Кальво Сотело и генерала Франко, новое правительство никак не отреагировало на этот факт и не приняло никаких мер в отношении конспираторов.

19 февраля все политические круги страны ожидали ареста генерала Франко, а сам генерал, быть может, чтобы смягчить свой приговор, поторопился предстать перед лицом министра внутренних дел. Там, к его удивлению, его не только не арестовали, а напротив, даже отметили его верность Республике. Мануэль Асанья с целью отдалить Франко от полуостровной Испании доверил тому военное правление на Канарских островах, а генерала Годеда, также заговорщика, послал военным начальником Балеарских островов, где Муссолини на Мальорке уже организовал свою ставку для проведения операций на территории Испании.

Такие первые меры Мануэля Асаньи и его правительства являлись продолжением политики Хиль-Роблеса или Лерруса, и первое разочарование для народа явилось своего рода пощёчиной, которая не сгладилась амнистией, вошедшей в силу 21 февраля; во-первых, амнистия отчасти уже и была претворена в жизнь самим народом, своими руками приступившим к освобождению узников из тюрем провинций, а во-вторых, она уже принимала ограничительные рамки: в тюремных застенках оставалось огромное количество политических заключённых НКТ и многих других, которых обвиняли в уголовных правонарушениях, но на деле совершившихся в социальной сфере, так как речь шла о кражах в сельской местности, совершённых голодающими крестьянами.

Дуррути разоблачил все эти грубые нарушения на митинге 6 марта в театре Прайс, Барселона. Он сказал: «Мы напоминаем политическим деятелям, которые стоят сейчас у власти, что если они и заняли эти посты, то благодаря голосам рабочего класса; но если рабочие и поставили их туда, то они, когда народному терпению придёт конец, тоже могут сбросить их. Уже есть причины, видя практические результаты проводимой политики, что рабочий класс находится на пределе своего терпения»469.

В сельской местности нарастало напряжение. Многие землевладельцы, то ли спасаясь бегством от революции, то ли оказывая бойкот новому правительству, покинули страну; такая мера означала запущенные годные для земледелия участки. Хозяева этих земель под различными предлогами не засеивали свои владения, однако наёмные рабочие оставались без работы.

27 февраля правительство публикует нормативы для возврата на свои рабочие места уволенных за политические убеждения или участие в революционной октябрьской забастовке. Промышленная или сельская буржуазия не исполнила эти указания и не изменила свою позицию в отношении уволенных рабочих. В промышленных районах уже приступившие к работе профсоюзы требовали выполнения официальных распоряжений, но на селе не оставалось ничего иного, кроме как приступить к оккупации земель, оставленных в запустении по той или иной причине. Так, экспроприация в сельской местности, следуя примеру крестьян из Сенисьентос, подобно масляному пятну, распространялась на другие районы:

«Сельскохозяйственные рабочие из посёлка вблизи Мадрида указали всем путь, перейдя к захвату (...) пастбища Энсинар-де-лаПарра площадью в 1,317 гектара и приступая к работе на нём. После занятия земли они направили послание в Министерство сельского хозяйства, в котором вкратце говорилось следующее:

“В нашем посёлке есть пастбищные земли, годные для земледелия, на них ранее проводились посевы и собирали урожай; теперь они служат для охоты и выпаса скота. Много раз мы обращались к хозяину с просьбами предоставить нам эти земли в аренду, но всё бесполезно — тот вместе с двумя или тремя другими землевладельцами распоряжается в нашем округе всеми этими площадями, которые ранее принадлежали всей соседской общине. Мы вынуждены сидеть сложа руки, тем временем как наши дети голодают; нам не оставалось ничего другого, кроме как вторгнуться на эти земли. И мы сделали это.

Наш труд произведёт то, что раньше не производилось; мы покончим с нищетой наших семей и увеличим национальное богатство. Мы считаем, что никому не наносим вреда, а только просим узаконить наше положение и предоставить нам кредиты для работы на земле”. Спустя две недели после вторжения в хозяйство Сенисьентос крестьяне из восьмидесяти посёлков Саламанки поступили таким же образом. Через четыре дня жители ряда посёлков провинции Толедо последовали их примеру, и на рассвете 25 марта 80 тыс. крестьян из провинций Касерес и Бадахос захватили земли и принялись за их обработку»470.

Газеты сообщали об этих событиях довольно объективно, придавaя верную оценку характерy борьбы: «Две тысячи голодающих этой местности (Мансальбас-Толедо) только что захватили усадьбу «Эль Робледо», которой завладел граф де Романонес двадцать лет назад, при этом не оставив ничего людям»471.

Деятельность крестьян испугала руководителей Народного фронта: они считали, что кроткое поведение рабочих перед избирательными урнами давало им право раздумывать на тему «проведём или не проведём аграрную реформу». Когда через несколько дней после прихода к власти в Мурсии начались первые захваты земли, правители прибегнули к уже известным мерам изгнания крестьяноккупантов силами Гражданской гвардии, что привело к 27 жертвам. В ответ на действия правительства разразилось мощное крестьянское движение, о чём мы ранее упомянули, и на этот раз Мануэль Асанья понял, что в деле убеждения больше подходили не маузеры, а инженеры-агрономы и легализация оккупированных земель.

Таким образом, становилось очевидным, что единственными эффективными и радикальными реформами являются те, которые проводятся силой и по инициативе снизу: прямое действие оказывалось намного эффективнее, чем парламентская болтовня, которая с 1931 по 1933 год вращалась вокруг да около претворения в жизнь закона аграрной реформы.

После захвата земель произошли и другие события, такие как нападения на церкви, с папертей которых нахально проводилась конспиративная работа, а ризницы отводились под оружейные склады. Революция стартовала с низов, и создавшееся положение слабо походилo на ту защиту буржуазной демократии, под чьим прикрытием намеревались представить деятельность Народного фронта.

Быстрый статистический обзор событий, произошедших с 16 февраля по 15 июня 1936 года, чётко показывает характер превентивной войны между рабочим классом и буржуазией:

>«Поджоги ста шестидесяти церквей; 269 убитых; 1 287 раненых; 215 покушений, 113 общих забастовок; 228 частичных забастовок и 145 взрывов бомб». Политическое лицо страны: «ВСТ — 1 447 000 членов; НКТ — 1 577 000 членов». Сумма обеих цифр равнялась более чем 3 млн, что означало: из 8 млн рабочих более третьей части состояло в профсоюзах.
>
>Правые «имели в рядах своих различных организаций — 549 тыс. человек; от 20 тыс. до 30 тыс. военных в отставке; 50 тыс. фалангистов; 50 тыс. священников и много миллионов песет»472.

Таково было распределение политических сил в атмосфере превентивной войны, когда 1 мая 1936 года НКТ созвала свой Национальный съезд в зале театра «Ирис Парк».

# Глава XXVIII. IV конгресс НКТ

За всё время с момента провозглашения Республики в Испании активисты группы «Мы» не чувствовали себя так уверенно и с такой энергией, как с января 1936 года. Восстания, следовавшие одно за другим, тюрьмы, где они провели три четверти своей жизни, подорвали их жизненную силу. Но теперь, впервые с января, над ними не нависала угроза ареста и застенков — напротив, вокруг кипело дело: укреплялись профсоюзные структуры НКТ, перестраивались Комитеты обороны НКТ-ФАИ, налаживались контакты с военными, с тем чтобы вблизи наблюдать изменения, происходящие в армии; также почти ежедневно нужно было посещать конференции, профсоюзные собрания и митинги. Однако не одни они вели подобный образ жизни — все члены НКТ ии ФАИ работали в таком темпе.

Кажется невероятным — и в этом выражаются вера и волевое желание активистов, — что НКТ, организация, не располагавшая ни «штатными работниками», ни «профсоюзными кадрами, получавшими заработную плату», ни «освобождёнными», за исключением генерального секретаря Национального комитета, — имела большое влияние ; взносы членов организации полностью шли на помощь заключённым, на пропаганду и бастующим рабочим; кажется невероятным, что в атмосфере кризисного положения её значительный вес выражался в цифре полтора миллиона членов, и кроме того, особенно в Барселоне, она постоянно работала в подполье, но, несмотря на всё это, смогла полностью восстановиться, придать рабочий импульс профсоюзным группам и подготовить Национальный съезд, заседания которого проводились с участием тысяч рабочих в залах кинотеатров и театров. Мы думаем, во всём мире не найдётся движения, равного этому.

В НКТ были свои лидеры, но весьма «необычные». В профсоюзной организации, где не предусмотрен аппарат для управления деятельностью, лидерство имеет другие корни, их питают самоотверженность и отдача без какого-либо вознаграждения, за исключением уважения рабочих к людям с подобными достоинствами. Престиж этих лидеров строился на их поведении и посвящении себя делу борьбы. Они занимались образованием рабочих масс на фабриках; в каждодневной борьбе шли впереди всех; первыми попадали в тюремные застенки и также, будучи заложниками уважения народа, не имели права на проявление слабости в трудные и решающие моменты: если они совершали ошибки или промашки, то вся организация была неумолима к ним. Лидеры такого рода внушали доверие, так как их жизнь служила примером простым людям.

На Дуррути и Аскасо такая «слава», уважение или «доверие» висели каменным грузом. Как один, так и другой осознавали, что даже без применения власти, основанной на пружинах управления, с точки зрения анархистских критериев личное влияние являлось пагубным. Не один раз в среде сторонников они выражали своё мнение по этому поводу: «Человек, подчиняющийся другому, никогда не будет хозяином своей судьбы»; и «когда человек не управляет своей жизнью сам, он никогда не достигнет полной свободы личности». Такая позиция может показаться невероятной, но вместо того, чтобы в какой-то степени уменьшить доверие людей, оно увеличивалось, и таким образом возникало своего рода двойное сознание, требующее от лидеров не допускать вредных привычек, которые могли бы поощрять в них намерение чувствовать себя людьми «высшего порядка».

Такое поведение или сознание роли, которую они играли, иногда наталкивалось на непонимание товарищей по группе или других активистов. Конкретным примером может служить Гарсия Оливер; он, всегда уверенный в своих суждениях, что наряду с порывистой искренностью выражения своих идей придавало ему некоторое превосходство над остальными; по вcей видимости, испытывал удовольствие от оказываемого впечатления. Это чувство превосходства могло быть началом сознательного лидерства или же поставить Гарсию Оливера в позицию «влиятельного активиста».

Прошло несколько месяцев — анализ и оценка ситуации со стороны Гарсии Оливера достигли большей зрелости. Он видел надвигающийся военный переворот и считал, что НКТ должна воспользоваться этим обстоятельством для революционного восстания. Он придавал НКТ и ФАИ значение единых руководителей такой революции. В его концепции революционной эффективности проскальзывало влияние большевизма. Кроме того, Гарсия Оливер обладал храбростью революционного борца. Идеи Дуррути также имели влияние, но его подход и видение будущего отличались от мнений товарища по группе, и разница заключалась именно в вопросе об эффективности. Буэнавентура имел в виду анархистскую революцию, а не только восстание НКТ и ФАИ, что на практике могло стать большевистской революцией. Анархистская революция в его понимании — это сочетание всех либертарных сил, направленных на претворение в жизнь либертарного коммунизмa; она как таковая открылa бы каналы общественной и политической организации, препятствующие сохранению и поддержанию революции. Однако Гарсия Оливер исходил из того, что НКТ и ФАИ являлись единственными революционными организациями и что нужно было конкретизировать свою оборону перед лицом противостоящих сил. С этой точки зрения Гарсия Оливер представлял из себя революционера-практика, но его практический подход мог привести к диктатуре НКТ-ФАИ. Дуррути, признавая революционный характер обеих организаций, высказывался против диктатуры; по его мнению, хотя диктатура и осуществлялась бы анархистами, она в равной степени оставалась бы насилием. Суть обоих теоретических подходов заключалась в важном вопросе о революционной власти — в своём роде табу, с которым необходимо было покончить раз и навсегда; в противном случае существовала опасность принятия ошибочных решений, которые, быть может, и не нанесли бы вред в текущие моменты, но перед лицом революционной действительности оказали бы неблагоприятное влияние.

Столкновение Дуррути и Гарсии Оливера произошло в профсоюзе, в рядах которого они состояли (фабричной и текстильной отрасли), при обсуждении Национального конгресса, в частности подготовки и обороны революции. Гарсия Оливер предложил план создания военизированной организации: эффективного инструмента противостояния военному перевороту, который, как он предчувствовал, вскоре должен был произойти. Дуррути же придерживался мнения, что, даже принимая во внимание эффективность, эта концепция не могла быть задействована. «Верно, что теоретический план Гарсии Оливера с точки зрения военной организации более эффективный, чем партизанская структура, предлагаемая мной. Но я уверен, что именно такая военизированная организация во имя эффективного действия приведёт к краху революции, потому что она будет применять на практике власть, и всё закончится тем, что революционный процесс подчинится её влиянию. Во имя эффективности большевики убили русскую революцию, хотя, наверное, это и не входило в их планы, однако неизбежно произошло. Давайте позволим нашей революции идти своим собственным путём»473.

Члены профсоюза работников фабричной и текстильной отрасли поддержали в основном предложение Гарсии Оливера в отношении вышеупомянутого пункта: 

>«Группы действий НКТ и анархистов войдут в состав национальной организации обороны, который на их основе образует Сотню — базовое подразделение Пролетарской армии».

Обширная повестка дня этого важного съезда в одном из её пунктов ставила на обсуждение определение понятия либертарного коммунизма. При других обстоятельствах обозначение этой концепции не было бы настолько актуально, но в мае 1936 года, когда страна переживала предреволюционный период, необходимость чёткой концепции была очевидной. По причине двух ярко обозначившихся тенденций в среде НКТ дебаты носили страстный характер. Что касалось синдикалистов, то для них всё представлялось простым, так как речь шла о превращении структур НКТ в экономический революционный орган; но, по мнению анархистов, любая программа означала ограничение революции, и кроме того, они не представляли новую общественную структуру на примере организации, основанной на принципе классовой борьбы; дискуссия такого рода возрождала в анархистах все резервы сопротивления синдикализму. Все эти споры, проходившие на собраниях рабочих, превращались в благодатную почву для пропаганды, предостерегающей рабочий класс от опасностей на пути революции. В течение трёхмесячной подготовки съезда темы либертарного коммунизма и защиты революции широко обсуждались на собраниях, митингах и страницах газет, причём разъяснение противоречий способствовало лучшему пониманию идей. 1 мая 1936 года в Сарагосе начал свою работу IV Съезд НКТ; митинг открытия прошёл на арене для боя быков. Толпы людей заполнили площадь — не только рабочие арагонской столицы, но и многие тысячи жителей Барселоны, Валенсии и Мадрида прибыли на специальных поездах в Сарагосу.

Первый вопрос для разрешения на съезде касался оппозиционных профсоюзов, то есть тех, которые отделились от НКТ в марте 1933 года и теперь просили включить их в ряды Конфедерации. Проблема широко и горячо обсуждалась на заседаниях профсоюзов, и в общих чертах не было противников такого возврата. Съезд должен был принять окончательное решение и в срочном порядке, так как оппозиционные профсоюзы, изучившие повестку дня, разработали предложения соглашений по её вопросам.

Исходным аргументом Оппозиционных профсоюзов для их входа в состав НКТ было следующее: «единство НКТ продиктовано необходимостью противостоять марксистскому течению, которое никоим образом не содействовало созданию благоприятной почвы для совершения революции рабочими массами и также не понесло со своей стороны никаких жертв; будущая революция в Испании не должна прийти к ним прямо в руки. Участники съезда должны придать значение этой необходимости воссоединения и воспрепятствовать деформации революции со стороны марксистов»474. После этой декларации последовали другие важные выступления, суть которых состояла в том, что «одно дерево не может заслонить целый лес», и поэтому под предлогом единства рядов организации вопросы по существу, глубоко затрагивающие роль анархистов в профсоюзах, останутся без разрешения. Тем не менее большинство участников съезда выступали за конец дискуссии. Выступление Гарсии Оливера от имени профсоюза текстильных рабочих Барселоны носило отпечаток такой позиции:

«Товарищи, состоящие в оппозиции: меньшинство всегда побеждает в том случае, если правда на их стороне. Пусть все научатся на нашем опыте, пусть все для завоевания большинства, как поступили и мы. Тот, на чьей стороне правда, и кто не может одержать победу — тот, значит, недостаточно энергично пропагандирует свою точку зрения. Я призываю вас к борьбе, к победе; но те резолюции, которые будут приняты на съезде, должны соблюдаться всеми. Их исполнение должно войти в норму. Но только в рамках Конфедерации(...).

НКТ имела только одну газету на четырёх страницах (1931). Потом в Мадриде вышла другая (CNT — «НКТ»). Solidaridad Obrera в Барселоне сначала публиковалась на шести страницах, потом на восьми, и спустя несколько дней — на двенадцати. Это товарищи из оппозиции — та НКТ, с которой вы встретитесь при возвращении в её ряды. Проблема раскола должна быть решена на этом съезде. Нам нужно объединить в одну все наши силы для революционного действия и претворения в жизнь нашей программы»475.

Другим важным вопросом стал анализ революционного цикла НКТ с 1931 года:

«В 1931 году существовали ряд факторов в пользу пролетариата и нашей либертарной революции, благоприятные обстоятельства для перестройки общества, которые впоследствии уже не наблюдались. Общественный режим находился в состоянии глубокого разложения: слабость ещё не окрепшего государственного аппарата, который находился в состоянии адаптации к пружинам власти; в армии не соблюдалось строгой дисциплины, Гражданская гвардия не обладала большим личным составом, органы правоохраны были плохо организованы, а бюрократия — труслива. Это был благоприятный момент для нашей революции. Анархизм имел право совершить её (...). Трактуя то положение дел, мы говорили: чем дальше мы отходим от 14 апреля, тем больше отдаляемся от нашей революции, предоставляя государству время для восстановления сил и организации революции (...). НКТ совершила две революционные попытки: в январе и декабре. Таким образом, мы расчистили себе путь. Первая попытка после преступления в Касас Вьехас свела на нет левые силы. Она двинула массы и сам социализм на революционный путь. Снесла всё со своего пути. Сорвала маску политических иллюзий. Да, дважды мы потерпели поражение. Но эти провалы доказывают нам, что НКТ впервые начинает национальные сражения широкого масштаба. Нам известно, что ранее НКТ посвящала себя борьбе за экономические права трудящихся против предпринимателей. В мире она никому не была известна. Но теперь нас знают во всех странах — мы представляем надежду либертарного коммунистического общества. Мы подняли знамя и символ борьбы рабочего класса!»

Среди резолюций съезда рассматривались следующие темы: либертарный коммунизм, рабочая забастовка, политическое и военное положение, идея аграрной реформы в понимании НКТ и, наконец, заключение Революционного рабочего альянса в отношении ВСТ, приглашая эту профсоюзную организацию сформировать единый блок действия с целью разрушения капиталистического режима и установления социалистического строя, основанного на рабочей демократии.

Чтобы закрепить достижения и договоры, принятые на съезде, был организован крупномасштабный митинг в Сарагосе, затем прошли митинги в Барселоне, Валенсии, Севилье, Мадриде и других городах. Solidaridad Obrera, приводя работу съезда в хронологическом порядке, писала: «Съезд завершился, но сейчас начинается огромное дело реконструкции Конфедерации и подготовки к революции. На съезде возобладал не индивидуальный взгляд какого-либо активиста, а коллективное мнение организации. Наблюдалось единодушие, и именно так, единодушно, нужно начать претворять в жизнь наши резолюции. Покажем же рабочим всего мира, как мы готовимся к совершению революции!»476.

Верили ли полтора миллиона рабочих, выразивших согласие с установлением либертарного коммунизма путём революции, в утопические иллюзии? Диалектика событий покажет ясность оценки положения в Испании того времени; несмотря на интеллектуальные измышления, полуостров не находился под влиянием Народного фронта, а был погружён в кипение революционных событий.

Фернандо Клаудин, раскрывая суть социального явления с февраля по июль, точно замечает, что «страна жила в рамках тройной власти: законной, чья реальная доза власти минимальна; рабочих, чьи партии и профсоюзы действуют при дневном свете; и контрреволюции, которая, хотя и произносит агрессивные речи посредством своих парламентских представителей, в акциях саботажа и фашистских группировок действует тайно, особенно в военных элитных кулуарах, тщательно подготавливая военный переворот. Притча во языцех, потому что конспирация генералов была известна широкой публике, разоблачена с трибун парламента и на митингах. Кто бы ни проводил исследования этих ключевых месяцев Испании 1936 года, по крайней мере задаст себе такой вопрос: почему партии и рабочие организации не начали проводить совместные, согласованные, решительные действия, чтобы в самом зародыше подавить военное восстание и начать целенаправленный революционный процесс?»477

В июне и июле рабочая борьба обострилась, и в ней всё большее значение принимал городской пролетариат; вместе с крестьянами он укреплял свой революционный потенциал. Одновременно буржуазия в союзе с армией и духовенством тоже подтверждала свою цель противостоять революционной власти рабочего класса. Дуррути не ошибся, утверждая, что в Испании вставала дилемма: буржуазная диктатура или социальная революция. Когда настанет время, «испанские рабочие не должны ограничиваться их страной — для окончательной победы необходимо было расширить рамки революции на другие страны»478.

Перспективы революции расширились немного времени спустя — после народного триумфа во Франции, в результате которого прошла широкая волна захвата фабрик. Совпадение испанских и французских событий во времени открывало перспективы совершения пролетарской революции на Европейском континенте. Об этом на одном из митингов сказал Дуррути, обращаясь к социалистам:

>«Если забастовочное движение во Франции обострится и рабочие не дадут обмануть себя их начальникам и профсоюзным лидерам, то мы войдём в революционный процесс европейского масштаба. Товарищи, ускорим события!»

Из Каталонии настойчиво призывают Национальный комитет НКТ оказать давление на лидеров ВСТ, с тем чтобы сразу же приступить к созданию революционного пакта, одобренного на съезде НКТ, но исполнительные структуры социалистической профсоюзной организации не отвечают на срочные призывы НКТ. Франсиско Аскасо разоблачает такую позицию на одном из митингов: «Товарищи социалисты: чего вы ожидаете для того, чтобы продемонстрировать вашу солидарность с рабочим классом Франции?»479

Но когда жар достиг высокого накала в Испании, французские рабочие под действием хлороформа лидеров социалистов и коммунистов обменяли своё истинное освобождение за какие-то восемь дней отпуска...

# Глава XXIX. Долгое ожидание 19 июля 1936 года

С тех пор как 10 мая Мануэль Асанья вступил на пост президента Республики, замещая Алькалá Самору, Сантьяго Касарес Кирога занял должность Председателя Совета министров и одновременно возглавил Военное министерство. Как и его предшественник, Касарес Кирога проводил политику игнорирования заговора, сети которого плелись на глазах у всех. По словам главы правительства, «не было причин для тревоги, поскольку правительство контролировало ситуацию».

Но такое необъяснимое отношение достиглo своего кульминационного момента 10 июля, когда стало очевидным, что правительство не контролирует абсолютно ничего. Военные, участвовавшие в заговоре, подчинялись исключительно приказам генерала Молы — главаря мятежа, который организовал в Памплоне свой генеральный штаб. Военные, поддерживавшие Республику перед лицом бездеятельности Военного министерства, устанавливали контакты с рабочими организациями или различными политическими партиями с целью оказать поддержку левым силам в их борьбе, которая уже стала неизбежным фактом.

Число террористических актов Испанской фаланги возросло — таким образом эта группировка сеяла панику среди населения. Умножились покушения на отдельных лиц; так, например, был тяжело ранен юрисконсульт социалистов, заместитель председателя Кортесов Хименес де Асуа.

Как рассказал сам Франсиско Ларго Кабальеро, 8 июля, перед отъездом из Мадрида в Лондон, где он должен был принять участие в съезде Международной организации профсоюзов (Амстердамской), он провёл долгий разговор с Касаресом Кирогой в доме Аракистайна; оба социалиста серьёзно предупредили главу правительства о надвигающемся военном перевороте. В ответ Касарес Кирога назвал их паникёрами480.

11 июля одна из группировок фалангистов атаковала помещение радиостанции «Валенсия» и передала сообщение, что «в настоящий момент Испанская фаланга оккупировала студию станции Уньон Радио» и закончила своё выступление призывом: «Не падать духом!». 12 июля лейтенант Штурмовой гвардии Хосе Кастильо, известный своими левыми взглядами, был убит группой из четырёх «пистолерос»; ходили слухи, что приказ был отдан Испанским военным союзом (Unión Militar Española (UME)); другие утверждали, что фалангистами481. Той же самой ночью подразделение гвардейцевштурмовиков вывело Кальво Сотело из его жилища под предлогом отправки в Генеральное управление безопасности, но на рассвете труп этого деятеля был обнаружен на Восточном кладбище Мадрида. 14 июля генерал Мола созвал в свой штаб военачальников различных населённых пунктов севера страны: на этом военном совете наверняка должны были уточниться последние детали восстания.

15 числа в Мадриде прошли похороны Кальво Сотело и лейтенанта Кастильо. Военные в форме, шедшие за гробом первого, без устали кричали: «Мы отомстим за твою смерть!» С другой стороны, эскадроны Гражданской гвардии окружили рабочих, участвовавших в похоронной процессии лейтенанта; в результате выстрелов было ранено несколько человек.

16 числа в результате аварии погиб генерал Бальмес, глава плацдарма в Лас-Пальмас. 17 июля, чтобы почтить память товарища, в ЛасПальмас прибыл генерал Франко. Там ему выдали фальшивые паспорта для вылета в Испанское Марокко на борту английского самолёта Dragon Rapide через Касабланку. Во второй половине того же дня гарнизон Мелильи поднял бунт, и вскоре генерал Франко отбыл по направлению к Марокко. Война началась, но правительственная сводка Республики с уверенностью сообщила, «что положение находилось под контролем».

14 июля Дуррути, за несколько дней до того перенёсший операцию по удалению грыжи, не дожидаясь полного выздоровления, покинул клинику. В тот же самый день он встретился с товарищами по группе, которые также входили в состав Комитета обороны Барселоны. Ему доложили, что тщательно разработанный план начинал приносить плоды. За день до того приступили к действию Комитеты обороны в рабочих кварталах; взаимодействие между этими структурами, группами НКТ, ФАИ и анархистской молодёжи было отличным; так же эффективно вместе работали Комитеты рабочих кварталов и Комитет местной обороны.

Сержанты Мансана и Гордо обеспечивали постоянный контакт с Артиллерийским парком в Атарасанас. Такие же отношения существовали с рядом офицеров на военно-воздушной базе Прат. С ними договорились о бомбардировке Центрального парка Артиллерии в Сант-Андреу, как только войска мятежников выйдут на улицы; что поддержит рабочих из Побле Ноу, Сант-Андреу и Санта Колома, которые предварительно должны были окружить казарму для нападения. Если он попадал в руки рабочих, снабжение народа оружием было обеспечено, так как на его складах хранились около 90 тыс. ружей и десятки пулемётов, не считая пушек482.

На широком собрании Комитетов обороны рабочих кварталов на карте была проанализирована тактическая обстановка города в целях обороны и нападения. Каждому рабочему кварталу поручили контролировать центры, участки и казармы Гражданской и Штурмовой гвардий в своей зоне. Группы активистов Профсоюза газовой и электрической отрасли должны были сразу же занять электростанции и газовые фабрики, включая центральные склады нефтяной компании (Compañía Arrendataria del Monopolio del Petróleo, S.A. — Campsa). Подземная часть столицы также входила в зону контроля групп обороны НКТ и ФАИ, так как канализационная система могла служить прекрасным путём для доставки подкрепления в наиболее напряжённые зоны действия. Подземные тоннели метрополитена отводились под контроль групп соответствующего профсоюза. Комитетам обороны был отдан приказ: в момент выхода войск на улицы позволить им продвигаться в свободном ритме, чтобы они как можно дальше отошли от казарм, и затем с тыла атаковать, заставляя их в перестрелке истощить весь запас боеприпасов и одновременно любой ценой воспрепятствовать поддержанию контактов между мятежными подразделениями. Войска могли продвинуться максимум до линии Бреча-РондасПласа Универсидад-Каталония, никоим образом не позволяя им занять пункт Лас-Рамблас. Любой ценой нужно было удержать контроль над старыми кварталами города, а также портовую зону. На каждый Комитет обороны приходилась защита своего собственного участка — таким образом, не надо было прибегать к передвижениям товарищей из одной точки в другую, что позволяло людям хорошо знать своё окружение и избегать проникновения в их ряды провокаторов.

15 числа Solidaridad Obrera напечатала новость о том, что активисты НКТ и ФАИ всю ночь патрулировали улицы города, наблюдая за подозрительными манёврами противника. Это действительно было так. На вооружении имелись очень небольшое число пистолетов мелкого калибра и скудные боеприпасы. Также располагали несколькими винтовками марки «Винчестер», подобранными на улицах, где их побросали подразделения Автономной Каталонии на рассвете 6 октября; но эти длинноствольные ружья находились пока в резерве, так как полиция Женералитaт, тоже патрулировавшая улицы, имела обыкновение обыскивать группы людей и иногда изымать оружие, хотя потом отобранное возвращали: ни полицейские, ни рабочие не были заинтересованы в столкновениях между потенциальными союзниками.

В тот день, 15 июля, со слов непосредственного свидетеля, Дуррути нанёс визит элегантно одетый мужчина в летнем костюме светлых тонов. Оба уединились в одной из комнат и говорили о чём-то около четверти часа. Когда посетитель ушёл, Дуррути сказал упомянутому свидетелю:

«Это Перес Фаррáс — команданте Мосос д´Эскуадра (полиция Каталонии); он приходил выведать о наших планах. Они знают, что без нас с ними произойдёт то же самое, что и в октябре; тем не менее они нас боятся. Не хотят выдать нам оружие. Их тактика — использовать нас как пушечное мясо...»483.

16 июля вечером в помещении «Ла Фаригoла», квартал Клот состоялось масштабное собрание Комитетов обороны; там Профсоюз фабричных и текстильных рабочих основал свой штаб. На заседании было сказано, что есть большие сомнения в том, что Женералитет выдаст НКТ оружие, и нужно было привыкнуть к мысли, что оружие необходимо было достать силой, как и намечено в плане действий, то есть атакуя казарму Сант-Андреу.

17 июля, следуя повествованию событий в труде Сантильяна, делегация НКТ встретилась с Советником внутренних дел Жозефом Марией Эспаньей и поставила вопрос о выдаче оружия тысяче активистов, которые бы обеспечили разгром военных. Эспанья заверил, что Женералитет не располагалa оружием и что, быть может, в последний момент они могли предоставить несколько пистолетов. В этой связи Сантильян замечает:

>«У нас сложилось ясное впечатление, что если политики и страшились фашизма, то больше всего они боялись нас (...). Накануне 19 июля мы были вынуждены собрать в одно всю нашу энергию, чтобы защитить то малое число оружия. Оно у нас было в результате ходатайствования перед полицейскими, которые изъяли оружие у ряда наших товарищей, совершавших ночное патрулирование улиц»484.

В тот день, 17 числа, цензура не пропустила манифест НКТ и ФАИ в выпуске Solidaridad Obrera, где рабочему классу давались руководства к действию. Исходя из того, что манифест нужно было срочно выпустить, его напечатали подпольно и размножили из рук в руки. Этой ночью повсюду ходили слухи (и это были верные сведения), что в Марокко армия подняла мятеж против Республики, но в вечерних газетах не упоминалось об этом; напротив, на страницах прессы можно было прочесть сообщение правительства о «контроле над обстановкой».

Той же самой ночью, с 17 на 18 июля, группа рабочих профсоюза морского транспорта под руководством моряка Хуана Ягуэ захватила ряд торговых кораблей и овладела двумя сотнями ружей, которые тотчас же были распределены среди профсоюзных организаций: среди них — Профсоюз металлургов на Рамбла Санта-Моника. Новость о нападении на торговые суда дошла до Советника внутренних дел, и Эспанья приказал Генеральному комиссару охраны правопорядка капитану Федерико Эскофету немедленно вернуть это оружие. Эскофет поручил эту миссию своему начальнику служб, команданте Висенте Гуарнеру. Гуарнер в сопровождении роты штурмовиков прибыл в здание Профсоюза металлургов, намереваясь занять силой помещение и обезоружить находившихся в нём людей. Бенхамин Санчес, секретарь этой профсоюзной организации, вышел ему навстречу и, узнав о его цели, категорично заявил, что тот не должен предпринимать никаких действий, если не желает столкновения между НКТ и Штурмовой гвардией. Его логика заключалась в следующем:

«Женералитaт отказывается вооружить народ под предлогом, что не располагает оружием; а когда рабочие доказывают, что оружие всё-таки есть, то прибегает к полиции для обезоруживания. В эти трагические моменты для всех нас не кажется ли вам, команданте, что поддержание принципа власти является детским зудом?»485

Правда была на стороне Бенхамина Санчеса, и это было хорошо известно команданте Гуарнеру, который знал последние новости: арест капитана Штурмовой гвардии Вальдеса, имевшего инструкции начать мятеж. И кроме того, он знал, что военный гарнизон Барселоны насчитывал приблизительно 6 тыс. человек, причём не было известно точное число фалангистов или сторонников правых, которые могли бы поддержать восставших военных. Он знал, что всей этой силе Женералитет могла противопоставить всего лишь 1960 гвардейцев безопасности и штурмовиков. И кроме того, ему было известно, что те 3 тыс. гражданских гвардейцев, находившихся в подчинении генерала Арангурена, представляли собой сомнительный контингент, который в любой момент мог перейти на сторону мятежников. Гуарнер знал обо всём этом, но тем не менее приказ есть приказ — он был готов начать бой между полицией и рабочими... Быть может, случайно, а быть может, по оповещению кого-либо, но дело в том, что на сцене появились Гарсия Оливер и Дуррути. Гуарнер подумал: эти «начальники» лучшим образом поймут сложную обстановку и объяснил Гарсии Оливеру, что должен произвести обыск и изъять оружие. Дуррути возмутился и сказал:

«В жизни обстоятельства складываются таким образом, что невозможно исполнить приказ, какого бы высокого ранга ни было лицо, отдавшее его. Человек становится цивилизованнее, когда не подчиняется. В этом случае станьте цивилизованнее, присоединяясь к народному делу. В настоящий момент военная форма уже не имеет никакого смысла. Нет более сильной власти, чем революционный порядок, и он требует, чтобы оружие осталось в руках рабочих»486.

Убедили ли Гуарнера аргументы Дуррути, но была предпринята попытка «спасти престиж властей» — и властям сдали дюжину никуда не годных винтовок.

Висенте Гуарнер и Федерико Эскофет в написанных ими книгах о войне особо упоминают этот факт с винтовками. Первый пишет, что изъял 50 или 60 винтовок, второй — что ему выдали всё количество оружия, то есть 200 винтовок. Правда, простая правда в том, что из здания Профсоюза металлургов была вынесена всего лишь дюжина старых винтовок, и как бы ни обыскал Гуарнер помещение, он не смог бы ничего найти по той простой причине, что оружие сразу же было передано Комитетам обороны рабочих кварталов487.

Суббота 18 июля была отмечена многими событиями и очень напряжённой, нервной атмосферой. Несмотря на все усилия, приложенные НКТ для овладения оружием, они оказались безрезультатными. Правда то, что некоторые молодые активисты смогли вооружиться, отнимая у городских сторожей их ружья; но те «Смиты 38» с шестью пулями более подходили для показухи, чем для боя. В резерве имелась дюжина ружейных магазинов, на которые планировалось напасть. Но что значило всё это по сравнению с ружьями и пушками? Оставалась единственная надежда — атаковать казарму Сант-Андреу, и именно туда было рекомендовано пойти рабочим.

Со своей стороны, Женералитaт принималa, по её мнению, эффективные меры, но они на самом деле более походили на абсурд: был издан приказ, в силу которого солдаты не должны были подчиняться своим начальникам. А это распоряжение входило в силу вместе с другим, не менее абсурдным: со своих постов снимались офицеры, которые, как предполагалось, симпатизировали фашизму. Солдаты находились в гарнизонах, полностью во власти своих офицеров и в рамках поддержки фалангистов, занимавших казармы. Второй приказ вызывал насмешки «смещённых с постов», поскольку именно в эти моменты они предпринимали действия для смещения самого Луиса Компаниса.

В 23:30 Дуррути, Аскасо и Гарсия Оливер находились в здании Отдела внутренних дел, пытаясь в последний раз убедить Эспанью, чтобы тот передал рабочим какую-то часть оружия Гражданской и Штурмовой гвардий. Генерал Гражданской гвардии Арангурен давал присягу относительно лояльности делу Республики его подчинённых. Пока вопрос обсуждался, на Дворцовой площади собирались рабочие, которые приходили из Барселонеты с требованием выдать им оружие. Три роты Штурмовой гвардии, находившиеся на площади, охраняли правительственное здание. Толпа росла за счёт прибывавших; вся площадь и Пасео Колон заполнилась людьми. Советник Эспанья изменился в лице, и его страх уже был очевиден, когда он убедительно попросил Гарсию Оливера выйти на балкон и сказать что-нибудь рабочим, чтобы успокоить их. Гарсия Оливер вышел на балкон и сказал портовикам то же самое, что Женералитет говорила неделю назад: «Нет оружия для рабочих». Эти слова были встречены недовольством, и толпа начала скандировать: «Октябрь! Октябрь!» Эспанья, Компанис и все те деятели, стоявшие у руля правления и контроля над оружием, прекрасно поняли значение этих криков.

Однако становилось ясно, что страх перед рабочими был больше страха фашизма. Вынесет ли рабочий класс достойные для себя уроки, видя позицию правительства в Барселоне ночью 18 июля?

Пока в Отделе внутренних дел продолжался нервный разговор (Гарсия Оливер говорил страстно, а Франсиско Аскасо — с нескрываемым презрением), зазвонил телефон, и Эспанья взял трубку. Новости были не из приятных — его бледное лицо свидетельствовало об этом. Положив трубку, он обратился к делегатам НКТ:

— Этого не может быть, это — беспорядок! Мне сообщают, что люди НКТ угоняют автомобили и маркируют их заглавными буквами своих профсоюзов! Что они атаковали оружейные магазины столицы! Идите, идите и успокойте этих людей!

Дуррути пристально посмотрел на советника Эспанью. Подошёл поближе и на расстоянии всего лишь письменного стола со всей силы стукнул по столу кулаком и сказал:

— Но за кого вы нас принимаете? Мы — представители того народа, который кричит на улице, требуя выдать ему оружие; представители тех, кто угоняет машины и нападает на оружейные магазины; представители того рабочего класса, который не желает идти безоружным в бой, но мы — не прислуга власти! Это ваша обязанность, господин Эспанья, идти «успокоить этот сброд», как вы называете рабочий класс!.. Здесь нам больше нечего делать, друзья! — сказал Дуррути своим товарищам.

И все трое покинули Отдел внутренних дел. На выходе они столкнулись с Диего Абадом де Сантильяном, который вместе с двумя активистами Профсоюза работников строительства, шёл к советнику с требованием оружия. Было бы излишним приводить обширные объяснения, но Сантильян и его сопровождающие настояли на визите к Эспанье. Эта акция Сантильяна не оказалась совсем бесполезной, так как, когда объявили о выходе войск на улицы, один офицер Штурмовой гвардии, не прося разрешения свыше, начал искать по всем комнатам Дворца, пока не нашёл ящик с сотней пистолетов, и отдал их Сантильяну488.

Выйдя на улицу, Дуррути, Аскасо и Гарсия Оливер поговорили с портовыми рабочими. Гарсия Оливер посоветовал им идти к СантАндреу, но Дуррути возразил: он считал, что будет лучше подождать здесь, продолжая требовать оружие и наблюдать за артиллерийской казармой Лос Докс и пехотной казармой в Парке-де-ла-Сьюдадела. Офицером, которому поручили руководить фашистским восстанием в городе Барселоне и остальных областях Каталонии, был генерал Годед; Мола отдал такой приказ в последние минуты. Но генерал Годед находился на Балеарских островах в качестве военачальника на этом архипелаге. Его прибытие в Барселону было объявлено на раннее утро 19 июля. Пока Годед был в пути, руководство восстанием взял на себя генерал кавалерии Буррьель, имевший самый давний срок службы на плацдарме Барселоны. Буррьель находился в кавалерийском гарнизоне на улице Таррагона, руководя полком Монтеса. И именно оттуда, отдавая приказы, поддерживал связь с другими воинскими частями.

Генерал-капитаном этого региона был Льяно-де-ла-Энкомьенда. Этот генерал с самого начала понял, что окружавшие его офицеры в своём большинстве перешли на сторону заговорщиков, и поэтому он мог считать себя их пленником. Тем не менее Льяно-де-лаЭнкомьенда всё ещё мог быть очень полезен Женералитет — в том смысле, что он не объявлял о военном положении, на чём без устали настаивал генерал Буррьель с целью обеспечить более оптимальные манёвры в рамках такого чрезвычайного положения.

В Военном правительстве или Военном штабе — величественном здании на углу улицы Рамблас-Пасео Колон — заседало огромное количество военачальников, служащих бюрократических структур армии, находившихся в подчинении у Рамона Молы (брата генерала, действующего в качестве его представителя в Каталонии).

Проанализируем силы военных, которые готовили восстание на рассвете 19 июля489:

Полк № 10, входивший в состав VII пехотной бригады, под началом генерала Анхеля Сан-Педро. Штаб мятежного полка находился в Педральбес, и его возглавлял полковник Фермин Эспальяргас. Почти весь офицерский состав этого полка участвовал в заговоре. Команданте Лопес Амор после ареста Фермина Эспальяргаса и СанПедро которые не изменили Республике, взял на себя руководство двумя батальонами. Ввиду летних отпусков (пока) не известна точная цифра солдат и офицеров этого полка. Тем не менее их было не менее 600, плюс фалангисты или молодёжь — сторонники правых, которые в этот день примкнули к восставшим. На их вооружении было 17 пулемётов и четыре миномёта.

Полк № 34 (ранее Алькáнтара). Гарнизон Парке-де-ла-Сьюдадела (улица Сицилия). Им руководил полковник Хакобо Рольдан, участник заговора. В этом гарнизоне половина офицеров поддерживала мятеж — то, что позднее превратится в более или менее нейтральность. Его компоненты в отношении личного состава и военного снаряжения приблизительно равны предыдущим.

II кавалерийская бригада под началом генерала Альваро Фернандеса Буррьеля, предложившего свою кандидатуру для руководства мятежом в Барселоне. Оба полка этой бригады имели свои казармы в полке № 4 (ранее Монтеса) на улице Таррагона, под руководством полковника Педро Эскалеры. Номер его компонентов неизвестен, но можно предположить что 600 человек, как и состав пехотного полка; но их вооружение было слабее, так как на счету у них имелось только 6 пулемётов. В этом гарнизоне генерал Буррьель установил свой командный пункт.

Полк № 3 (ранее Сантьяго). Казарма де-Лепанто, командует полковник Франсиско Лакаса. Почти весь офицерский состав, включая полковника, — участники мятежа. Их личный состав и вооружение приблизительно равны предыдущему.

Артиллерийская бригада. Находилась под командованием генерала Хусто Легорбуру, участника заговора. Эта бригада состояла из двух полков. Полк №7 имел свою казарму в Сант-Андреу, и им руководил полковник Хосе Льянас. В его составе — две группы из трёх батарей каждая, в батарее — четыре пушки калибра 10,5 «Викерс» (24 пушки) в каждой группе. Офицерский состав разделён в своих настроениях, но с перевесом на сторону повстанцев, которые установили свои орудия на улице вместе с пулемётами.

В Сант-Андреу также располагались Парке Сентраль де Артильериа (Артиллерийский центральный парк) и генеральный оружейный склад, в котором, по мнению Комитета обороны НКТ-ФАИ, имелось приблизительно 9 тыс. винтовок; затем, после взятия склада, речь пошла о 35 тыс. Тем не менее цифра была значительной, и Комитет защиты Каталонии не ошибался, указывая на этот запас как революционный арсенал.

Авенида Икариа Упомянутая Артиллерийская бригада кроме полка № 7 имела в резерве другой — поблизости от Барселоны (Матарó), в котором насчитывалось 16 орудий.

Горнопехотный полк № 1. Им руководил полковник Франсиско Серра, и он квартировал на (Лос Докс). Имел 24 орудия «Шкода» 10,5 калибра. За исключением полковника, все офицеры участвовали в заговоре. В этом гарнизоне находилось основное ядро конспирации, также участвовал капитан Лопес Варела — представитель Испанского военного союза.

Инженерный батальон. Располагался на улице де-лас-Кортес, около площади Испании. Личный состав — приблизительно 400 человек. База военной авиации Прат-де-Льобрегат под руководством полковника Диаса Сандино, сторонника Республики. Имела на счету три эскадрильи по пять самолётов марки «Брегет» в каждой. Большинство офицеров были верны Республике, некоторые из них поддерживали контакт с Конфедеральным комитетом обороны. Однако на рассвете ряд фашистских офицеров дезертировал на самолётах — наверняка тех, которые находились в более оптимальном состоянии.

Морская авиация насчитывала 10 гидросамолётов марки «Савойя». Вся база, за исключением некоторых механиков, принимала участие в заговоре. Именно отсюда на рассвете вылетели самолёты «Савойя», которые должны были доставить Годеда с Мальорки в Барселону.

Подразделение карабинеров. В составе — 400 человек, казарма — на улице Сан-Пабло. Занимало нейтральную позицию, но склонялось на сторону мятежников. Они не смогли присоединиться к мятежу, так как их окружили, как только наступило 19 июля.

Гражданская гвардия по всей Каталонии насчитывала 3 000 человек под командованием генерала Арангурена, который заявил о своей поддержке Республики. В Каталонии имелись две терции (равнозначные полкам). Терция 19 располагалась в Барселоне, и ею руководил полковник Антонио Эскобар, квартировалa на улице Аусиас Марч. Онa состоялa из двух комендатур (равнозначных батальонам), по четыре роты каждая. Терция номер 3 под началом полковника Франсиско Бротонса распределяла свои силы по всей территории Каталонии, но в Барселоне имела резерв, номер которого нам неизвестен. Кроме этих двух терций имелось также кавалерийское подразделение на улице Консехо-де-Сьенто, в его составе — три эскадрона по 150 человек в каждом. Настроение этого личного состава находилось в полном противоречии с Республикой; и это проявилось в такой степени, что в шесть утра 19 июля был отдан приказ одному из эскадронов, под командованием Суэро, выйти в поддержку штурмовой гвардии; первым долгом они перешли на сторону кавалерийского полка № 3, практически окружённого народным сопротивлением в точке «Синк д´Орс» (в настоящее время Пласа-де-ла-Виктория) на перекрёстке Диагональ — Пасео-де-Грасия. Как и подразделения карабинеров, и даже хуже того, начиная с пяти утра 19 июля до 14:00 их действия представили постоянную угрозу для революционеров. Даже сама Женералитaт, намереваясь взять под прямой контроль эти силу, приказала генералу Арангурену собрать гражданских гвардейцев на Дворцовой площади в 7 часов утра.

Военные части, рассеянные по всему каталонскому региону, в своём большинстве были солидарны с мятежниками; тот факт, что ни одна из этих сил не смогла ответить на призыв генерала Годеда двинуться на Барселону в 15:00, 19 июля, зависел в первую очередь от сильного психологического эффекта головокружительного поражения военных в Барселоне, и во-вторых — что Революционные комитеты, тотчас же организованные, окружили эти подразделения, препятствуя их продвижению.

Что могла противопоставить Женералитaт этим воинским частям? Ответ нам даёт Висенте Гуарнер, начальник служб генерального комиссариата охраны правопорядка в те дни:

«При нашем сравнительном недостатке “железо наших вооружённых эскадронов” было не чем иным, как скромными шипами. Согласно подсчётам, мы должны были противостоять дисциплинированным воинским частям, хотя и плохо управляемым, которые могли составить: приблизительно 5 000 человек, 24 артиллерийских орудия, 48 пулемётов и 20 тяжёлых миномётов; с нашей стороны мы имели 1 960 гвардейцев службы безопасности и штурмовиков при поддержке для уличных боёв, 16 пулемётов и 8 лёгких миномётов. Позиция Гражданской гвардии была неопределённой, и наши старые гвардейцы местных служб безопасности не имели должной военной подготовки (...). Также у нас не было ни ручных гранат, ни слезоточивых бомб (...). Перспектива была самая мрачная»490.

Главный штаб Женералитaт, в состав которого входили Эскофет, Гуарнер и команданте Аррандо, наметил защиту каталонской столицы согласно предположительному наступлению мятежников. Они заняли кардинальные пункты, вокруг которых должна быть построена их оборона: «Эль Синк д´Орс» — куда хотели свести все силы противника — и оборона Отдела внутренних дел, противостоя артиллерийским и пехотным подразделениям в районе Парке-дела-Сьюдадела. Повсюду расставили роты штурмовиков: одниx — на площади Испании; других — в Порту, защищая Таможню и противостоя Атарасанасу; и, наконец, у гарнизонов СантАндреу. Некоторые части заняли оборону Уркинаона и площади Каталонии, Женералитaт и Генерального комиссариата охраны правопорядка. Когда такой план обороны был представлен Диасу Сандино, тот «перед фактом преобладания сил мятежников над нашими порекомендовал, чтобы Председатель Женералитaт и его советники, а также деятели высокого ранга Каталонии перебрались на авиационную военную базу в Прат-дель-Льобрегат...»491. С такими настроениями и ясным пониманием своей сравнительной неполноценности в случае недостатка поддержки со стороны рабочего класса было очевидным повторение ситуации от 6 октября. Тем не менее все действия властей в течение недели, предшествующей 19 июля, были нацелены на деморализацию трудящихся и более того — на борьбу с ними с оружием в руках, как это случилось 18 июля в Профсоюзе металлургов.

Если мы внимательно проанализируем оба плана — разработанный военными Женералитета и рабочими Конфедерального комитета обороны, — то заметим большую разницу. Действия Конфедерального комитета основаны на стратегии с использованием усилий рабочих. Классической военной тактике противостоит городская герилья, которая нацелена на ослабление противника с изоляцией его воинских частей, чтобы поразить каждую в отдельности. С другой стороны, рабочие предполагали, что военные намеревались создать две своего рода преграды, чтобы отделить западные рабочие кварталы от восточных промышленных районов, контролировать центральный сектор города, где находились официальные здания телефонной службы и радиостанции. Для воспрепятствования такому плану группы должны были максимально отвлечь повстанцев, помешав установлению контакта между восставшими силами образом и, кроме того, их гарнизонами.

План Женералитaт ставил перед собой одну цель: «Синк д´Орс». Меры, предпринятые отделом внутренних дел, были направлены только на оборону. А те, задуманные в казарме Сант-Андреу, полностью — на подавление выступлений рабочего класса; другими словами — для того, чтобы любой ценой помешать рабочим занять казарму и овладеть оружием. Эта мера вошла в силу, как только стали очевидными настойчивые запросы Конфедерального комитета обороны в адрес пилотов, чтобы они бомбардировали Артиллерийский парк. На самом же деле авиаторы не сдержали своего слова и, когда приступили к бомбардировке, в ней уже не было необходимости, поскольку в те моменты рабочие держали ситуацию под контролем, и очаги мятежников сопротивлялись без всякой надежды на успех, причём офицеры, предпочитающие умереть в бою, нежели попасть в плен к революционерам, оказывали давление на солдат.

Около трёх часов утра на рассвете Дуррути, Аскасо и Гарсия Оливер посетили Комитеты обороны рабочих кварталов и профсоюзные организации, где должны были собраться рабочие: деревообрабатывающей промышленности — на улице Росалес, Паралело; Профсоюзa транспорта и металлургии — на Рамбла Санта-Моника, центральном пункте Пятого района; а также Профсоюзa фабричных и текстильных работников — в самом центре большого рабочего квартала Сант-Марти. После осмотра позиций они вышли из помещения организации фабричных и текстильных работников по улице Сан-Хуан-де-Мальта, спустились к дому номер 276 на Пасео-де-Пухадас, где на третьем этаже, в центре сбора группы «Мы», жил Грегорио Ховер. Товарищи, увидев новоприбывших, облегчённо вздохнули. Гарсия Оливер и Аскасо, очень уставшие, присели. Только Дуррути, силы которого, казалось, от усталости только увеличивались, остался стоять и даже пошутил: «Эти типы способны на то, чтобы и сегодня не выйти на улицы». Никто не поддержал эту шутку — все были убеждены, что на этот раз им придётся сразиться как никогда. Наступило долгое молчание, только было слышно, как Ховер раздавал бутерброды с колбасой и стаканчики с красным вином. Все принялись за еду, кроме Аскасо, который пил кофе и нервно курил сигарету. Единственным, что оживляло безмолвие, была медленная мелодия, доносившаяся из старого приёмника. Вдруг музыка прервалась и все сосредоточились в ожидании сообщения. Речь шла о тревожных новостях: передавали обращение к французскому народу, предупреждая его о возможной атаке фашистов на улицах городов. Было около четырёх часов утра. Взгляд Дуррути уже не отражал детского оптимизма — он помрачнел и оглядел своих товарищей: Аскасо, нервно затягивавшегося сигаретным дымом, словно спеша поскорее закончить эту сигарету, чтобы закурить другую; Гарсию Оливера, что с удивлением смотрел на Аурелио Фернандеса, как всегда, одетого в элегантный костюм, из верхнего кармашка пиджака которого выглядывал белый носовой платок; Рикардо Санса, жадно поглощавшего свой бутерброд, держа в правой руке полстакана вина; Грегорио Ховера — худого, с вытянутым лицом, всё ходившего туда-сюда с кухни в столовую; Антонио Ортиса, который никак не мог привести в порядок свои курчавые чёрные волосы; и, наконец, «Валенсию» — самого старшего из всех, недавно вошедшего в состав группы, одного роста с Аскасо, и как последний, нервно курившего одну сигарету за другой. Какое впечатление мог вынести Дуррути из такого обзора? В те моменты можно было думать только об одном: кто из присутствующих выйдет живым из рискованной баталии, которая вот-вот должна была разразиться? В тишине прозвучал голос Гарсии Оливера:

«Установили пулемёт?»

То было старое орудие марки «Хотчкисс», которое вынесли по частям из гарнизона Атарасанаса.

«Да, — ответил кто-то, — он уже на грузовике, надо только вынести драндулеты из комнаты».

«Драндулетами» называли два автомата и несколько винтовок «Винчестер» с перезаряжением. Вновь наступило молчание. Тревожное и беспокойное... Послышались осторожные стуки в дверь, и сообщили новость: «Войска начали покидать гарнизон в Педральбес». Все порывисто встали, как будто сработала общая пружина, и стиснули оружие. На улице был виден квартал Побле Ноу, там виднелись два грузовика и дюжина рабочих, охранявших груз. Активисты группы «Мы» поднялись на машины вместе с рабочими. На ехавшей впереди был установлен пулемёт, на кабине развевался чёрно-красный флажок. По мере продвижения грузовиков к центру Барселоны группы рабочих, патрулировавшие всю ночь, приветствовали их восклицаниями, которые вскоре станут едиными лозунгами всего города: «НКТ-ФАИ!»492.

На Дворцовой площади, где тысячи рабочих безрезультатно требовали выдачи оружия, уже узнали о выходе войск из казарм. На минуту шум стих, и все протестующие посмотрели друг на друга. Продолжительные взгляды и глубокое молчание — действительно глубокое, не нарушенное даже выходом из здания Дворца Сантильяна и двух товарищей, к счастью, добывших знаменитую сотню пистолетов. Один из гвардейцев-штурмовиков посмотрел на толпу, потом на самого себя; он стоял с винтовкой в руке, на поясе — пистолет в кобуре. Одно из двух оружий показалось ему ненужным, а вокруг было столько безоружных людей... Этот гвардеец первым нарушил дисциплину, подавая заразительный пример своим товарищам. Он вынул из кобуры пистолет и, вручая его ближайшему соседу в толпе, сказал:

>«Возьми, товарищ, — будем сражаться вместе!»493.

На всех часах Барселоны стрелки показывали 4:45; этот день будет самым долгим в жизни тысяч людей. В этот момент, согласно принятому решению НКТ и её Комитетов обороны в рабочих кварталах, на всех фабриках начались гудки: настал час идти в бой...